Он достал из кармана небольшую коробочку, но протянул не мне, а Максиму.

– Пусть сын тебе поможет. Ему сподручней.

Приняв коробочку у отца, Максим распахнул крышку. Алла вздохнула, перестав стучать по тарелке, но я не поняла – печально или счастливо. Тогда я поторопилась посмотреть на Костю. Он выглядел белее скатерти с такими же алыми пятнами на шее, что оставили красные шлепки цветов после быстрой уборки нашего столика персоналом.

Из-под поднявшейся крышки на меня смотрело пухлое золотое кольцо. Точь-в-точь такое, как на мизинцах Кости, Аллы и Максима. А что, если… что, если на нем тоже есть гравировка?

– Какая красота, – произнесла Владислава Сергеевна, очевидно озвучивая слова, что должна была произнести я сама. – Ну же, Максимушка, чего ты ждешь! Помоги Кирочке с кольцом! Оно на мизинчик.

– Как скажете, маман.

Страх. Вот он. Я снова увидела ужас во взгляде Макса.

Максим поднял малюсенькое колечко и направил его в сторону моего пальца. Оставалась какая-то пара сантиметров, когда скользкое круглое золото решило сбежать из его дрожащих пальцев. Троекратное «дзынь» затихло в пучине волн белоснежной скатерти под нашими ногами.

Вся кровь с лица Максима схлынула в остатки его свекольного бабагануша.

– Я достану! – прокричали мы с Костей, синхронно нырнув под скатерть.

Мы оба оказались на четвереньках под огромной круглой столешницей. Фонарик его мобильника подсветил сбежавшую прелесть Воронцовых. Кольцо отразило свет тысячей зигзагообразных волн.

Костя озирался на сияние, произнося:

– Шепот солнечного ветра.

– Чего? – не догоняла я.

– Полярные сияния, по легенде, шепчут голосами предков.

– Безумие, – только и выдавила я.

– Это сплошное сумасшествие, Кира.

Он спрашивал или утверждал? Нужно ли мне сумасшествие Воронцовых? Или сумасшествие – брать это кольцо?

– Я живу в сумасшествии всю свою жизнь, Костя. Почему не добавить еще немного?

Он держал кольцо между большим и указательным пальцами. Я понимала – у нас нет времени. Сколько по протоколу хорошего тона позволено оставаться под столом с чужим женихом и малознакомым парнем в окружении воронцовской обуви и плотно стиснутых коленей?

– Гравировка, – обрадовалась я, – латинские буквы Q.E.D. Что они значат?

– Если бы я знал. Что все это значит?

Прижав к ладони четыре пальца, кроме мизинца, я направила его в центр круга, полыхающего полярным сиянием, и продела в золотистый обруч. Кольцо оказалось горячим, нагретым руками Кости. Он погасил фонарик. Следом я перестала видеть и глаза цвета неба.

Алла прощалась с матерью. Та целовала отрешенную куклоподобную дочь в щеки, и в лоб, и в ладошки с обеих сторон. И я в конце концов решила отвернуться, испытывая испанский стыд.

– Кирыч, погнали. Отвезу тебя в резиденцию, – произнес Максим, помогая мне со стулом.

Отлично. У нас будет возможность поговорить о поцелуе. Это была уловка для Аллы и ничего больше.

Ведь ничего больше? Точно? Нет?..

На улице я позволила ветру растрепать мои волосы. Пряди щекотали нос. Дважды чихнув, услышала возгласы недовольства от окольцованной кучки моих «сокамерников» по этажу… то есть соседей.

Пока шла к ним, стянула с мизинца кольцо и подвесила его на шнурок из крапивы, подаренный Аллой. На хоккее и гимнастике мы колец не носим: мне было в нем неудобно.

– Машины нет, – повернулся ко мне Максим, набирая с двух телефонов.