– Ты же сам хотел, чтобы я улетела. Теперь нет?

– Теперь я хочу этого даже больше.

И что он имел в виду? Ток, пробежавший между нами, пока мы делали вид, что танцуем?

– Опять журавль? – уставилась я на его татуировку, которую могла теперь отчетливо рассмотреть, когда он остался в черной футболке.

Я заметила рельеф его рук и, как мне показалось, пресса (я все еще была уверена, что он в хорошей спортивной форме). Айтишник, скрипач, но Костя точно держал в руках не только клавиатуру и смычок, а еще и штанги с гантелями.

От запястья вверх по руке оказалась набита голова огромной серой птицы с черными кончиками перьев на крыльях. Второе крыло было не видно. Скорее всего, оно уходило на его спину.

– Почему так тащишься от журавлей?

– Журавль спас мне жизнь.

– Как это было?

– Страшно.

– Но что случилось?

– Ты не поверишь, – улыбнулся Костя. – Я сам не понимаю, правда это или в меня в больничке влили слишком много антибиотиков.

– Авария? – догадалась я. – Ты поранился в ней?

– Чуток здесь. Чуток там, – отмахнулся он.

Его ответ звучал словами человека, лишившегося ноги, но упорно называющего свою травму царапиной.

– Не хочешь вспоминать? Понимаю. Про боль вспоминать… больно. К тому же если твой журавль похож на шепот солнечного ветра.

– А что не так с ветром?

– В такое я точно не поверю! Никто не шепчет с неба. Если бы такое моя мать сказала, еще ладно. Но ты!

– Они шепчут. Только их никто не хочет слышать.

– Почему?

– Потому что знать о себе правду тяжело. Тяжело признать, что ветер прав.

Ни одной умной, едкой или ироничной мысли мне в голову не пришло.

– Я хочу знать правду слишком много о чем.

– Например?

– Про журавля. Как он спас тебе жизнь? Но больше всего на свете хочу узнать про свое детство. Что я забыла? Почему мама слетела с катушек? Почему режет мои детские фотки? Почему у меня болит ладошка? – сжала и разжала я несколько раз кулак. – И про уравнение на двери Аллы.

Я села на выпуклый треугольник крыши, согнула колени, опуская подбородок поверх них.

– Действительно шесть, – смотрел Костя на мою босую ступню.

– А, да… Пальцев шесть, – пошевелила я всеми одиннадцатью. – Кролей-то они точно сожрали, но это ж сколько нужно было тяжелых металлов проглотить, чтобы моя семья стала такой?

– Твоя мама действительно пожарила аквариумных рыбок?

– Не приходи к нам в гости по четвергам. По четвергам – рыбки.

Костя усмехнулся:

– Обещаю! Не приду.

«О чем ты, Костя? Что ты мне обещаешь? Ты женишься на Алле. Максимум через месяц я вообще перестану видеть и тебя, и ее. Если к тому времени все еще останусь в школе, а не вылечу после первой четверти: хоть журавлем, хоть пинком, хоть на самолете!»

– Десять, – я не хотела, но почему-то посчитанные звезды вырвались из меня сами. – Ой, одиннадцать, – заметила я еще одну совсем низко к верхушкам сосен.

– Это не звезда, а сигнальный маяк на вышке радиоантенны, – поправил Костя. – Одиннадцатая там, – ткнул он в небо вертикально над нами.

Я задрала голову, спрашивая:

– Когда ты расскажешь мне про журавля? Когда расскажешь правду о себе?

– Расскажет голос солнечного ветра. Ту правду обо мне ты знать не захочешь.

Прокручивая кольцо на шнурке, я уснула.