— Сюда!

Илий дернул уздечку ослика и они свернули в сторону огромной лестницы, которая должна была привести их на уровень храма.

А потом и в священные пределы самого храма, к сияющей святыне.

Храмовая площадка была огромной и могла бы показаться еще больше, не будь она битком набита паломниками. Ирод Великий расширил ее вдвое против естественной величины и окружил протяженной стеной, но он не изменил установленных Соломоном пропорций самого храма, вместилища святого святых. В результате в сравнении с огромным открытым пространством, созданным Иродом, само здание казалось маленьким.

Ирод не поскупился на богатое убранство — сооружение представляло собой своего рода набор архитектурных излишеств. Золоченые шпили возносились над крышей, сияя в лучах солнца. Великолепное здание было приподнято над уровнем площадки, и чтобы приблизиться к нему, следовало еще и подняться по ступеням. В огромный внешний двор для неевреев допускались все, даже язычники, следующие дворы предназначались исключительно для иудеев. У очередных ворот останавливались еврейские женщины — далее допускались только мужчины. К алтарю и жертвенникам дозволялось приближаться лишь священнослужителям; что же касается собственно святилища, то даже они не допускалось туда, за исключением тех, кому выпало на этой неделе по жребию. В святое святых имел доступ лишь первосвященник, и лишь раз в году; если там требовалось произвести какие-либо работы, мастеровых опускали туда в клетке, не дававшей возможности рассмотреть что-либо там, где в пустоте и уединении, в замкнутом, лишенном окон алькове, в самом сердце храма, за плотной завесой обитал Дух Божий.

Однако пока единственным впечатлением Марии стали невероятные размеры — как пространства и сооружений, так и волнующегося моря народа. В довершение ко всему в один угол согнали целые стада жертвенных животных — блеющих овец и коз, в то время как из другого неслись крики и кудахтанье жертвенных птиц. Из окружавшего площадку крытого портика слышались голоса купцов, старавшихся привлечь покупателей криками и отчаянной жестикуляцией.

— Меняла! Меняла! Меняю деньги! — кричал один. — Храм принимает лишь подобающую монету! Меняйте здесь! Меняйте здесь!

— Будь проклят тот, кто приносит деньги неподобающей чеканки! Меняйте деньги у меня, по самому выгодному курсу! — старался перекричать его другой.

— Хоть бы они заткнулись! — проворчал Илий, демонстративно зажимая уши. — Торгаши оскверняют святое место!

Когда они подошли к воротам, Мария увидела размещенные с равными промежутками таблички с надписями на греческом и латыни. К сожалению, читать девочка не умела, и ей пришлось, потянув за полу, попросить Сильвана рассказать, что там написано.

— «Всякий дерзнувший будет убит, и только он один будет отвечать за свою смерть», — процитировал тот. — Любому не из народа избранного запрещено ступать за сии врата.

Неужели людей действительно убивали за попытку заглянуть внутрь? Марии казалось, что смерть слишком уж жестокая кара за любопытство.

— Хотелось бы думать, что Господь более… снисходителен, чем некоторые из его последователей, — сказал Сильван, словно прочтя ее мысли. — Мне кажется, он приветствовал бы всякого язычника, проявляющего интерес к истинной вере, но его священнослужители смотрят на это иначе. — Сильван взял сестренку за руку, чтобы их не разделила бурлящая толпа, — Ну что ж, войдем.

Они беспрепятственно прошли через единственную бронзовую дверь, ведущую в обнесенный стеной внутренний двор, который, как и наружный, имел шедший по периметру портик и какие-то строения по углам.