Они вышли за ворота и ступили на тянувшуюся по каменистой почве тропу приговоренных. Оба — и Мария, и Иоанн — чувствовали: что-то заставляло их вернуться, вновь измерить шагами уже пройденный путь, как будто это каким-то образом могло облегчить боль или приблизить их к Иисусу. Они шли по его стопам, следовали его крестным путем, разделяли его ношу, что не могли сделать вчера, когда все происходило на их глазах.

День выдался пасмурный и облачный. Обманчиво ясное солнце предыдущего дня скрылось за тучами, словно сознавая, сколь неуместен был бы сейчас его жизнеутверждающий свет. Мария и Иоанн, понурив головы, брели по продуваемой холодным ветром равнине. Слов не было, свое горе они делили друг с другом молча.

Приблизившись к цели, они увидели впереди три креста, ныне пустых и ожидавших новых жертв.

Мария замерла на месте.

— Я… я не могу смотреть, — вырвалось у нее. — Не могу, и все…

Она отвернулась. Иоанн остановился рядом. За открытым каменистым пространством виднелся холм, куда Мария бежала после своей краткой безнадежной попытки спасти Иисуса.

— Я… давай отойдем за него.

Мария хотела спрятаться, хотела, чтобы эти кресты, эти страшные орудия жестокой казни, не маячили перед ее глазами, пока она набирается мужества, дабы завершить задуманное.

Вместе они направились к холму. На ходу Мария вспоминала свое бегство: как она задыхалась, как скользили на мелких камушках ноги. Но тогда… если бы только она могла вернуться во вчерашний день! Иисус был еще жив, она обернулась бы и увидела его. Живого! А сейчас перед ее глазами откроется лишь пустота. Тропа и крест.

Мария и Иоанн вскарабкались на холм, точь-в-точь как она в прошлый раз, только гораздо медленнее, и добрались до вершины. Внизу расстилался сад — сад, который казался здесь совершенно неуместным. В сад она вчера не входила. Она остановилась здесь, слыша крики толпы и понимая, что не может бежать.

Внизу, в тусклом свете дня, виднелись кроны деревьев. Мария стояла неподвижно, не чувствуя себя способной вернуться на Голгофу, на лобное место. Прежде они немного побудут в саду, совсем чуть-чуть. Они спустятся туда, под деревья, под сень их крон с шевелящимися на ветру ветвями и отливающими серебром листьями.

А у одного дерева ветка не качается; клонится вниз, и на ней вроде бы что-то висит…

При виде темного свертка, болтавшегося под одной из прочных ветвей, у Марии вырвалось слабое восклицание. Она сразу поняла, что это никакой не мешок, а что-то гораздо более длинное и тяжелое, что-то, медленно… очень медленно покачивающееся на ветру…

— Оставайся здесь! — сказал ей Иоанн, а сам осторожно, словцо боялся спугнуть то, что там находится, направился к дереву.

Мария видела, что как раз в тот момент, когда Иоанн приблизился, висевшее нечто развернуло ветром.

— О Боже! — вырвалось у Иоанна. — О Боже!

Забыв о его просьбе оставаться на месте, Мария со всех ног ринулась к нему.

— Боже, Боже! — продолжал восклицать Иоанн. Свисавшая с ветки фигура снова качнулась, и Мария увидела потемневшее, вздувшееся лицо Иуды. Крик ужаса умер в ее горле. Глаза повесившегося уже выклевали птицы, красный, распухший язык вывалился из открытого рта, голова резко наклонилась вправо и почти лежала на плече. Труп смердел так сильно, что ветер не мог разогнать зловоние. Мария закрыла рот руками и отвернулась.

Иуда покончил с собой потому, что предал Иисуса! Как будто самоубийство могло повернуть события вспять!

— Слишком поздно, поздно! — воскликнула Мария.