— Но без Иисуса что мы будем делать вместе? — Голос Фомы звучал горестно. — Он говорил нам о любви, о служении, но это было обращено лично к каждому из нас. Он не указывал на то, что мы должны действовать сообща, и уж тем паче как именно нам действовать. Не правильнее ли будет просто разойтись по домам и провести остаток дней, вспоминая Иисуса?

— Воспоминания тускнеют и стираются, — с неожиданной страстностью заявил Иоанн. — Не думаю, чтобы Иисус ждал от нас только сохранения памяти о нем.

— Но чего еще, если это все, что у нас осталось? — спросил Петр. — Он даже не записал ни одной своей проповеди, ни одной притчи. Даже в этом нам приходится полагаться лишь на собственную память.

— Я кое-что записал, — возразил Фома. — Но конечно, эти записи неполны.

— Все прошло, все кончено… — пробормотал Петр. — Конечно, мы всегда будем помнить его, чтить его, может быть, раз в год будем собираться вместе… Преломлять хлеб, пить вино и говорить о нем. Но… — Не закончив фразу, он отхлебнул из чаши.

Снаружи сгущалась тьма. Круг был разорван, Иисуса не стало. Но в то же время, что бы там ни говорил Петр, он в каком-то смысле присутствовал здесь и повсюду. Почему Петр не видит, не замечает этого? Мария посмотрела на ломоть. Означали ли слова Иисуса, произнесенные им над хлебом в ту вечерю, что чудесное преображение коснется и каждого куска, преломленного в будущем во имя его? Хлеб был другим. Ей даже почему-то не хотелось доедать его, хотя она знала, что сделает это вопреки нежеланию. Медленно Мария поднесла ломоть ко рту и еще раз надкусила. Ну конечно, Иисус здесь, рядом с ними. Почему остальные этого не видят?

Неожиданно Мария почувствовала себя защищенной, пребывающей в безопасности. Да, все они смертельно напуганы, но эта странная маленькая церемония действительно, пусть на краткий миг, вернула к ним Иисуса. Потом все исчезло, развеялось, как тают видения или утихает восторг, но если кто-то успел ухватить этот миг и воспользоваться им, чтобы укрепить свои силы, тогда…

Лик Моисея, прояснившийся после разговора с Богом, потускнел. Благодать Господня, осенявшая новопостроенный храм Соломона, покинула его. То ощущение глубочайшей силы, исходящей от Иисуса, которое она испытала под мокнувшим под дождем навесом, тоже со временем ушло. Однако это не делало все перечисленное менее реальным.

«Почему Господь не позволяет нам удержать эти великие мгновения? — мысленно вскричала Мария. — Будь мы способны видеть их, держаться за них, возвращаться в минуту слабости… тогда мы не колебались бы. Почему же Бог отнимает это?»

Мария уставилась на свою чашу, на дне которой еще осталось несколько капель вина. Вина Иисуса, через которое он присутствует среди них.

«Говорю вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного, до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца моего».

Таковы были его слова. Но никогда более ему уже не испить вина с ними.

— Нам надо отдохнуть, — сказал Петр.

Все согласились. Они собрали со стола остатки еды, включая вино и хлеб.

На этом все завершилось, и Иисус, незримо пребывавший с ними, оставил их.

Они спали — или, во всяком случае, пытались спать. Потушили свет и улеглись. Мария слышала обычные ночные звуки. Кто-то ворочался, у кого-то поскрипывала кровать, до нее доносилось сопение и жалобное постанывание.

«Как только забрезжит рассвет, я пойду в гробницу, — сказала себе Мария. — Я бы и сейчас пошла, но…»

По правде сказать, перспектива ковылять к гробнице по усыпанной камнями земле в кромешной тьме повергала в страх.