У ее изголовья стояли три маленьких сосуда с ароматическими маслами для помазания: смирна из Эфиопии, гальбан, сладкая восковая смола из Сирии и самое драгоценное из всех, благоуханное нардовое масло из Индии. Его было нелегко найти даже на богатом иерусалимском рынке, а стоимость оказалось такова, что Мария, сумевшая приобрести лишь крохотный флакончик, радовалась и этому.

Как долго тянется ночь! Ей не терпелось отправиться в путь. Какое-то лихорадочное чувство заставляло Марию спешить с исполнением последнего долга. Она хотела поскорее приступить к делу… и чтобы все быстрее осталось позади.

Спала ли она? Видела ли сны? Трудно сказать, со смертью Иисуса в ее голове все так перемешалось. Мария услышала первых петухов, но за окном по-прежнему царила непроглядная темень. Потом петух прокукарекал еще раз, где-то в отдалении прогромыхала по булыжнику ранняя повозка — верный признак начала нового дня.

Мария молча поднялась и обулась. На ночь она не раздевалась, чтобы, проснувшись в сумерках, не возиться с одеждой и не будить остальных. Сейчас ей оставалось только накинуть плащ, лежавший в ногах постели, и взять в руки три склянки. В дверях Мария задержалась и оглянулась на темную комнату.

«Я люблю вас всех», — не разжимая губ, сказала она.

Город еще спал, повозка, шум которой Мария слышала, наверное, была самой первой. Пробирало утренним холодом, над головой хаотично поблескивали искорки звезд. Убывающая луна еще висела в небе: время было скорее ночное, чем утреннее.

Однако до ее слуха уже доносилось пение ранних пташек, гнездившихся в ветвях деревьев за городскими стенами. Ну конечно, ведь сейчас весна, время брачных игр, строительства гнезд… При нынешних обстоятельствах расцвет природы воспринимался учениками Иисуса как издевательство. Громкий щебет и переливчатые трели, словно стремившиеся быстрее разогнать ночь, сопровождали Марию на всем пути по каменистой равнине.

Лунный свет, отражавшийся от серых скал, помогал ей не сбиться с пути и не покалечить ноги. К ее облегчению, никто за ней не увязался: Мария, хотя и не скрывала своего намерения, напрямую присоединиться к ней никого не приглашала, именно потому что боялась: а вдруг кто-то вызовется? Особенно мать Иисуса.

Мысль о камне, закрывавшем вход в пещеру, пришла ей в голову, только когда Мария приблизилась к гробнице. Большой, тяжелый камень. До сего момента она если и вспоминала о нем, то в поэтическом смысле, как о чем-то отделяющем свет от тьмы, но не как о реальном препятствии, имеющем немалый вес.

«Я справлюсь с ним, — твердо сказала она себе, — сдвину его, он находится там недолго, еще не просел, и мне удастся его отвалить. Не может быть, чтобы не удалось».

За поворотом начался сад, свежая зелень которого различалась даже в раннем сумраке. До сада ей пришлось добираться по неровной, каменистой тропе, а теперь Мария словно перенеслась в Эдем. Под нога ей лег травяной ковер, а над головой зашелестели кроны цветущих деревьев. Ближе к могильному склону располагались клумбы с аккуратно высаженными розами и какими-то другими цветами, какими именно — не разглядеть. А под цветущим миндальным деревом, приглашая присесть, стояла каменная скамья.

Мария опустилась на нее и поставила сосуды с благовониями у ног, намереваясь дождаться рассвета. Чувствуя, что поступила правильно, в ранний час придя сюда, в этот дивный сад, где пребывал ныне дух Иисуса, она склонила голову и стала горячо, искренне молиться. Молиться за учеников, своих товарищей, за заблудших родных, с которыми ей пришлось расстаться, за себя, чтобы хватило отваги войти в гробницу, и, конечно, за Элишебу. За то, чтобы как-нибудь, когда-нибудь они снова встретились и она обрела прощение, а дитя ее — благословение в этой жизни.