Весь город, кроме трех оборонительных башен, оказавшихся захватчикам не по зубам, сровняли с землей, жителей, чудом переживших осаду, голод, штурм и резню, обратили в рабство. Золотые меноры и другую драгоценную утварь Тит отправил в Рим, дабы продемонстрировать народу во время триумфального въезда в город. Священные предметы были подвергнуты поруганию и выставлены на потеху рукоплещущей толпе язычников.

Наш молитвенный дом, духовный центр нашего мироздания, тоже погиб. Что нам следовало делать теперь? Без Иерусалима, без якоря, крепившего нас к материнской церкви, мы дрейфовали на волнах, не зная, к какому берегу прибиться.

А как обстояло дело с дочерними церквами, учрежденными за рубежами Израиля? Многие общины, основанные Павлом, в первое время после его смерти испытывали значительные трудности. Иерусалимская доктрина жесткого следования Закону за время его десятилетнего пребывания в узилищах набрала силу, тогда как будущее учения Павла, более терпимого и, как оказалось, более прозорливого, представлялось туманным. Однако с падением Иерусалима все изменилось в мгновение ока. Из всех течений христианства именно учение Павла пережило тяжкие времена лучше всего, и с тех пор брешь между материнской и дочерней религией стала столь широкой, что даже самые доброжелательно настроенные люди, глядя с одной ее стороны, не могли увидеть своих братьев, находившихся на другой.

Мы оставались в Пелле десять лет. Через пять лет после падения Иерусалима Симеон собрал маленькую группу единомышленников и заявил, что намерен вернуться в священный город, который в ту пору медленно и мучительно возвращался к жизни. Мы с Иоанном решили отправиться в Эфес. Матфей, Симон и Фаддей умерли в Пелле, так что нас, первых учеников, осталось только двое.

— Почему в Эфес? — удивился Симеон. — Почему бы вам не вернуться в Иерусалим?

— При Павле церковь в Эфесе была крепка, — пояснил Иоанн, — сейчас же она пребывает в упадке и может вовсе исчезнуть. В городе очень сильно влияние культа Артемиды, которому трудно противостоять. Между тем Эфес важен хотя бы по своему расположению: оттуда удобно держать связь с другими церквами того края. Павел в свое время создал общины в Дервии, Листре, Иконии, Антиохии Писидийской, а сейчас мы даже не имеем известий о том, что там происходит.

— Надеюсь, вы не собираетесь лично совершить обход всех этих общин, — пробурчал Симеон. — Вам очень повезет, если вы доберетесь до Эфеса.

— Они еще вполне способны ходить— буркнул Иоанн, глядя на свои обутые в сандалии ноги.

— Эй, да тебе ведь почти восемьдесят!

— Когда вершишь Господень труд, это не возраст, — указал Иоанн, — Моисею было восемьдесят, когда он противостоял фараону. А как насчет Халева, знаменитого Моисеева воителя? Вспомни, что он сказал Иисусу Навину. «Вот, мне восемьдесят пять лет; но и ныне я столь же крепок, как и тогда, когда посылал меня Моисей: сколько тогда было у меня силы, столько и теперь есть для того, чтобы воевать».

— Ну и что было потом? — спросил Симеон.

— А ты что, не знаешь? — удивился Иоанн. — Он победил. Поле боя осталось за ним.

— Ну-ну, — покачал головой Симеон. — Может быть, тебе стоило бы сменить имя на Халев?

— А что? — отозвался Иоанн. — Осталось еще немало битв, в которых надо сразиться. И я, признаться, по-прежнему рвусь в бой.

— Мария, ты хорошо подумала? — спросил Симеон. — Твои знания и преданность очень пригодились бы нам при восстановлении общины в Иерусалиме.

— Спасибо на добром слове, — сказала я.