Эврар приложился к кубку.

— Раздор? — спросил Уилл. — Но ведь госпитальеры никогда не были нашими ближайшими союзниками.

— Тогда ты не знаешь ни нашей истории, ни устава. Чье знамя развевалось в битвах рядом с «Пестрым стягом»? — Эврар не стал ждать ответа. — Знамя Святого Иоанна. Нет, сержант, мы были союзниками многие годы. Несмотря на наши различия, вернее, сходство. И мы оставались бы, если бы не… — Он нахмурился. — Больше меня не перебивай!

Уилл кивнул.

— После выходки де Ридфора ни о каком мире не могло быть и речи. Граф Раймунд больше не имел возможности вести переговоры с Саладином, нацелившимся на войну. Король Иерусалима Ги начал собирать войско со всех Заморских территорий, а Саладин тем временем осадил Тивериаду, где по случайности находились жена и дети графа Раймунда. Несмотря на это, он советовал королю Иерусалима подождать до лета, когда жара истощит силы мусульман. Де Ридфор с гневом отверг предложение графа, обвинив его в предательстве, и побудил короля начать наступление. Король Ги, посаженный на трон великим магистром, человек слабовольный, без размышлений согласился. На следующий день войско выступило в поход через бесплодную холмистую пустыню без единого колодца. Они еле двигались, к радости мусульманских лучников, расстреливавших наших рыцарей почти в упор. В конце дня передовой отряд, измотанный лучниками и палящей жарой, подошел к Тивериаде. Он занял позиции на ровной долине у горного массива, называемого Рогами Хаттина, недалеко от Галилейского моря. На берегу этого моря их ждал Саладин с сорока тысячами войска. — Эврар осушил кубок. — Проведя ночь без воды, наши рыцари проснулись, когда все вокруг было окутано дымом. Сарацины подожгли в долине траву. Дождавшись смятения, Саладин двинул вперед войско. Атаки не прекращались весь этот день и следующий. Причем многие рыцари пали даже не от вражеских мечей, а от жажды. Граф Раймунд вместе со своим отрядом уцелел, но большинство рыцарей погибли или попали в плен. И самое главное, во всем этом не было никакой нужды.

— Как это не было нужды? — возмутился Уилл. — Мы защищали наши земли и людей. Сарацины убивали наших мужчин, насиловали женщин, продавали детей в рабство.

— А мы что, вели себя как святые? — проворчал Эврар. — А кто начал эту войну, мальчик? Мусульмане? Нет. Ее начали мы. Мы явились к ним, разграбили их города, изгнали семьи из домов, лишили средств к существованию. Кромсали мечами невинных мужчин, женщин и детей так, что по улицам текли ручьи крови. На месте их мечетей мы построили свои церкви, потому что считаем нашего Бога единственным истинным Богом.

— А мусульмане, — возразил Уилл, — разве они не думают точно так же? И евреи. Каждый народ считает своего Бога истинным. Кто из нас прав?

Эврар вздохнул:

— Возможно, все. Не знаю. Но на войне мы одинаковы. Это я знаю определенно. Мы насилуем, грабим, убиваем, оскверняем. И не имеет значения, во имя чего это делается. Мы все равно разрушители. Разве в Хаттине мы защищали наши земли и людей? Нет, мы воевали за Жерара де Ридфора против графа Раймунда! Вот почему наши рыцари оказались в этой долине. Им вообще там не следовало быть! И они там и не появились, если бы не подстрекательство нашего великого магистра. Он случайно остался жив, стал пленником Саладина, а больше двухсот рыцарей обезглавили. Поражение при Хаттине помогло Саладину потом отвоевать Иерусалим. Я рад, — горячо добавил Эврар, — что де Ридфор дожил до поры, когда Святой город вырвали из его хищных лап.

Уилла потрясло, как капеллан говорит о бывшем великом магистре.