|
Как раз напротив картонного ящика безмятежно спит, заложив между ног одеяло, девочка из восьмой палаты. От нее уже не исходит запах топленого молока – его забила вонь крысиного по-мета. Треск фейерверка, грохот музыкального ансамбля, вселяющие во всех веселье и бодрость, – наверху вот уже шесть часов подряд празднуют юбилей клиники, – перекатываясь здесь, в под-земном лабиринте, вызывают какие-то сложные галлюцинации. Кажется, откуда-то доносится шепот, сдавленный смех, или все это чудится мне со страху? Итак, начинаю писать, сохраняя стиль второй тетради. * * * Вчера вечером жеребец появился с опозданием и вначале не пытался даже скрыть раздра-жения. Едва подъехал его белый фургон, разверзлись небеса – хлынул проливной дождь. Ветровое стекло покрылось сплошной пеленой воды, «дворники» не помогали. Жеребец хранил молчание, вцепившись в руль; мужчина тоже молчал, потирая пальцами виски. Он писал с самого утра, и нервы его позеленели, как старые электрические провода. Жеребец опоздал на целых два часа, а успокоительные таблетки кончились. – Куда поедем? – Ко мне домой, я думаю, там мы будем чувствовать себя непринужденно. Пепел разворошило ветром, и вспыхнул огонь. Жеребец – а он вел себя так, будто нет у него никакой личной жизни, – вдруг пригласил мужчину к себе домой. Тот насторожился, но любо-пытство пересилило. Он зевнул, широко раскрыв рот, на глаза навернулись слезы. Шел проливной дождь, и поэтому он точно не помнит, куда и какой дорогой они ехали. Вроде спустились вниз, потом поднялись вверх, повернули и, как ему показалось, выехали на ту же самую возвышенность, где стояла клиника, но только с другой стороны. Скорее всего это был западный край возвышенности. Дорога, шедшая вдоль деревянных корпусов клиники, кончалась у отделения хрящевой хирургии; здесь машина и остановилась. Напротив находился оставшийся от старого больничного здания фундамент, заросший травой в рост человека, оплетенный ветвями, как памятник древности, а между зеленью виднелись провалы, ведущие в преисподнюю. Комната в подвальном этаже – это и есть нынешний мой тайник. Если пересечь развалины и двигаться дальше в том же направлении, попадаешь на огромный, величиной в три бейсбольных поля, сухой пустырь, окружающий бывший армейский тир, – его-то жеребец и использовал для тренировок в беге. Однажды, пересекая с едой для жеребца этот пустырь, я чуть не свернул себе шею, разглядывая, как сверкают, точно драгоценные камни, разные строительные детали в лучах утреннего солнца, которое пробивалось сквозь разрушенную крышу тира. А в том лесу на мысе, вдающемся в море, – вполне подходящее место для новой жилой застройки. На сочной, словно зеленое желе, траве, освещенной яркими фонарями, как фрагмент аб-страктной живописи, высится многоэтажный дом из стекла и плитки цвета слоновой кости. На каждом этаже – глубокие лоджии, они поднимаются уступами, и потому дом напоминает пирами-ду. Оставив фургон на стоянке, они добежали до подъезда, автоматическая дверь из толстого сан-тиметрового стекла бесшумно распахнулась; вестибюль был выстлан неброским серовато-голубым ковром, таким толстым, что у шагавшего по нему поступь становилась бесшумной, как у кошки. Квартира жеребца была на самом верхнем этаже. Передняя сразу переходила в большую гостиную. Она тонула во мраке, прочерченном бле-стящими полосами дождя, похожими на грани хрустального стакана, – по обе стороны комнаты стояли необычные светильники. Даже не светильники, а абстрактные скульптуры из пластика в человеческий рост, сквозь прорези в них излучался свет. Слева и справа неподалеку от входа – двери в соседние комнаты, у одной стены – горка со стеклянными дверцами, другая занята вну-шительной стереосистемой и огромной цветной фотографией. На ней изображен все тот же жере-бец, стоящий на задних ногах. Вплотную к окну придвинут круглый стол с доской из светло-сиреневого полированного мрамора. |
