Мэрион рассмеялась:

– Конечно, все на это надеются, но разбогатеть удается немногим. – Глаза ее сверкнули. – А что касается меня и моих сестер, то мы уже застолбили участок.

– Правда? – удивилась Мара. – О… я не верю тебе, Мэрион. Ты ведь никогда прежде не бывала в Аризоне.

Ее сестры, Бриджит и Мэгги, сидевшие за шитьем в передней части фургона, захихикали. Бриджит была блондинкой, а у Мэгги волосы были черные как вороново крыло. Они обе походили на Мэрион, только казались менее стройными.

– Конечно, не бывала. Но видишь ли, Мара, мы носим с собой свои золотые прииски.

И сестры залились веселым смехом. Мара почувствовала, как кровь бросилась ей в голову, как ее шею и щеки залил румянец. Сестры Мерфи – распутницы! Это открытие лишило девушку дара речи.

Мэрион, все еще хохоча, обняла ее за плечи.

– Да зачем я говорю об этом с ребенком?! Когда-нибудь, дорогая, ты поймешь, что я права! Мужчины могут быть отважными, возможно, они умнее и имеют власть, но женщины хранят козырного туза у себя под юбками.

Слова Мэрион вызвали новый приступ веселья у ее сестер. Но Мара не разделяла его. Она с отвращением высвободилась из объятий Мэрион.

– Неужели это единственное достоинство женщин, Мэрион? Ну, что касается меня, то я о себе более высокого мнения. У меня другие планы. Я не собираюсь становиться игрушкой мужчины.

Мэрион легонько похлопала ее по щеке.

– Вы только послушайте, девочки! А ей всего-то четырнадцать. Погоди, моя дорогая! Настанет время, когда тебе захочется поиграть с парнями. – В ее глазах зажглись лукавые огоньки. – Впрочем, я бы не удивилась, если бы узнала, что ты уже дозрела до этого. Я видела, как ты посматриваешь на этого красивого здоровяка, на Юинга. По правде говоря, я и сама не отказалась бы поиграть с ним.

– Мне пора возвращаться к своим, – проговорила Мара упавшим голосом, стараясь обуздать себя и не выдать своего гнева. – Благодарю за гостеприимство.

Она спрыгнула с подножки фургона и с независимым видом зашагала туда, где расположилась на отдых семья Тэйтов. В ушах у нее звенел смех девиц Мерфи.

Позже, ночью, лежа на своем грубом матрасе, Мара окликнула в темноте мать:

– Мама, тебе когда-нибудь хотелось стать кем-то еще, кроме жены и матери?

С минуту Гвен молчала. Потом ответила:

– По-настоящему – нет. Едва ли у женщины есть возможность заниматься чем-либо, кроме дома… или быть шлюхой. Кстати, раз уж зашла об этом речь, скажу: мне не нравится, что ты столько времени проводишь в обществе этих девиц Мерфи. Стоит разок на них взглянуть – и становится ясно: шлюхи!

– При мне они ведут себя вполне достойно, – солгала Мара.

Девушка задумалась; она размышляла о том, что сказала мать: якобы у женщины существуют только два пути – быть женой и матерью или публичной девкой.

– То, что ты сказала, мама, ужасно, но, я думаю, в Америке все скоро будет обстоять иначе, не так, как в Старом Свете. Женщины перестанут мириться с тем, что им приходится только сидеть дома, и с тем, что с ними обращаются как с неодушевленными предметами – столами, стульями, посудой. Они не пожелают существовать только как игрушки своих повелителей-мужчин и подчиняться их капризам. В своем нынешнем состоянии мы почти рабыни.

– Только послушайте эту девчонку! – пробормотала Гвен. – Ты слишком молода, чтобы так говорить. И какие же новые возможности ты видишь для себя в Америке?

– Неограниченные! Вот подожди – и увидишь! Я могла бы стать здесь адвокатом или доктором, а то и судьей!

– Да хранят нас от такого святые! Думаю, что все это – твое чтение, оно помутило твой разум, дитя.