— Выходите, — прозвучал из коридора мужской требовательный голос.

Печорская вышла и вопросительно уставилась на незнакомого черноволосого капитана милиции, открывшего дверь.

— Следуйте за мной.

Женщина покорно пошла за милиционером, не задумываясь особо, куда ее ведут и с какой целью, — окружавшее ей сделалось безразличным. Если бы ей вдруг объявили, что ее ведут на расстрел, она бы даже не испугалась, а встретила известие смиренно. За ночь, проведенную в камере, Нина не то чтобы успокоилась — она просто сумела привести в порядок мысли, до этого хаотично блуждавшие в ее голове. За них невозможно было ухватиться, тем более додумать начатое и прийти к какому-либо осмысленному логическому заключению.

Время, проведенное в камере, предоставило ей возможность мыслить рационально, трезво воспринимать слова, обращенные к ней, то есть правильно понимать их значение и вложенную в них мысль, и без промедления искать на них подобающие ответы.

Беспомощная растерянность, овладевшая ею сразу после обнаружения трупа Печорского и во время допроса майором, прошла и уступила место состоянию, которое можно было назвать спокойным с долей невесть откуда взявшегося упрямства, чего раньше Нина за собой не замечала.

Печорская и сопровождавший ее капитан милиции прошли по длинному коридору и остановились у коричневой деревянной двери с цифрой «8». После чего милиционер извлек из кармана галифе длинный ключ и открыл кабинет.

— Проходите, — вполне дружелюбно предложил он.

Нина прошла на середину комнаты, где вдоль стен стояли три стола, и остановилась.

— Присаживайтесь, — указал капитан на стол с двумя стульями, располагавшимися у окна.

Нина осторожно опустилась на стул. С противоположной стороны стола разместился капитан. Он достал из ящика стола бумагу, ручку и принялся заполнять шапку протокола, часто макая ручку в коричневую чернильницу-непроливашку, в которой чернила, похоже, были только на донышке. Такие чернильницы Нина помнила еще со школы. Они вставлялись в специальные отверстия в партах, чтобы чернильницы ненароком нельзя было смахнуть или уронить. Ибо, несмотря на свое название — непроливашки, — они все же проливались и чернила пачкали парты, пол, а то и руки и одежду.

— Я капитан Еремин и буду заниматься вашим делом. Назовите свое имя, — потребовал милиционер, разглядывая задержанную и пытаясь сделать для себя какие-нибудь умозаключения относительно молодой женщины. Но кроме одного — что она трезвая и весьма хорошо одета — в голову ничего более не приходило.

— Вера Круглова.

— С отчеством попрошу, — заметил задержанной капитан милиции и в очередной раз макнул перо в чернильницу, чтобы записать полученный ответ. То, что молодая женщина, сидящая против него, врет, он не мог и предположить.

— Вера Николаевна Круглова.

— Год рождения? — бесцветным голосом продолжал опрос капитан.

— Одна тысяча девятьсот двадцать третий.

— Место рождения?

— Город Ленинград, — столь же уверенно произнесла задержанная.

«Из эвакуированных. В начале войны их большая партия в Казань прибыла», — сделал еще одно умозаключение Еремин, после чего спросил:

— Где вы проживаете в настоящее время?

Нина назвала адрес Веры. Если уж начала врать, то нужно держаться этой линии до конца. Капитан аккуратно записал ответы Нины в протокол, после чего внимательно глянул на молодую женщину и спросил, почему она отказалась назвать свое имя дежурному сержанту. Нина легкомысленно — на взгляд капитана — пожала плечами:

— Не знаю. Что-то нашло на меня… Может, загрустилось.