Дома он заварил себе крепкий чай, пошарил на кухне по закромам, но ничего не отыскал, кроме четвертинки ржаного хлеба и пары ссохшихся луковиц. Потом вспомнил: сегодня уже под вечер, когда они собирались пить в его кабинете чай с пряниками, что принесла в бумажном кулечке младший лейтенант Кац, он сунул в карман своей шинельки пряник, потому как его вызвал к себе начальник городского уголовного розыска майор Фризин. Так что попить чаю с Зинаидой и оперуполномоченным Рожновым он не успел, а когда вернулся в кабинет, его помощников там уже не оказалось.

Виталий Викторович прошел в коридор, сунул руку в карман и вытащил вместе с рассыпающимся пряником бумажный лист, сложенный до размеров спичечного коробка. Щелкунов точно помнил, что в его кармане кроме пряника ничего не было. Недоумевая, он развернул листок и прочел:

«Если тебе еще интересно, кто замочил карася на Грузинской, позюкай с фармазоном Калиной. Он живет у своей шмары в Кривом Овраге».

Вот это поворот…

Виталий Викторович отложил записку и посмотрел на пряник. Откусил от него малость и сделал большой глоток чаю. Если записка, ловко подкинутая ему той самой женщиной, что якобы случайно столкнулась с ним, касается дела Печорского — а о чем еще в ней может толковаться, как не об убийстве пожилого коммерсанта, — тогда следует непременно найти этого фармазона Калину и поговорить с ним. Авось, вскроется что-то новенькое, с помощью чего он сможет доказать невиновность Нины Печорской. Конечно, доказывать придется исключительно в свободное от службы время.

Глава 10. А любовник-то все-таки был

На следующий допрос Нина Печорская пришла отнюдь не разбитой и растерянной, какой предполагал увидеть ее Гриндель, но, напротив — готовой к решительному отпору. Это следователь почувствовал сразу, как только ее увидел, и был несколько сбит с толку. Он-то рассчитывал на то, что Печорская, поразмыслив в одиночестве и взвесив все «за» и «против», начнет давать признательные показания, естественно, стараясь выгородить себя и свести к минимуму свое участие в убийстве мужа, сваливая все напасти на незадачливого любовника, которого она, конечно же, по истечении времени все-таки назовет…

«Вот ведь сучка упертая», — в сердцах подумал Валдис Давидович, но все же произнес заранее приготовленные фразы:

— Вынужден предупредить вас, что запираться бесполезно. Мы имеем несомненные доказательства вашей причастности к убийству вашего супруга Печорского Модеста Вениаминовича. Молчание будет расцениваться как усугубляющее действие вашей вины. Настоятельно советую вам чистосердечно рассказать нам все, что произошло в канун Нового года, и тем самым смягчить себе наказание.

— А я и не собиралась молчать, — уверенно и твердо ответила Печорская. — Скажу вам, как есть, — я ни в чем не виновата.

— А я говорю вам, что мы знаем все, — сузил глаза Валдис Давидович, почему-то нервничая, что за ним наблюдалось крайне редко, да и то лишь на заре следовательской деятельности. Уверенность нагловатой дамочки определенно сбила его с толку. — Вот и о ваших ссорах с мужем мы тоже наслышаны, о чем нам поведали ваши ближайшие соседи…

— Да, мы с Модестом Вениаминовичем в последнее время не очень ладили, это правда, — прервала старшего следователя Нина. — Не знаю, что с ним такое случилось, но он стал скуп, придирчив и несносен в общении. Все, что я ни говорила, он принимал в штыки, и я старалась просто не заговаривать с ним, чтобы избежать очередных нападок на себя и конфликтов. Он же и так был не особо разговорчив, а тут либо молчал целыми днями, либо ворчал и привязывался ко мне с придирками по всякому поводу и без такового. Понять, почему он сделался таким несносным, я никак не могла.