— Молчи, дура! — вскричал Калина. От прежнего благодушного настроения не осталось и следа.

— Это я-то дура? — вознегодовала Селиверстова. — После того как я поила-кормила тебя, а ты на шее у меня сидел, я стала для тебя еще дурой? А может, я и есть дура, что любила такого паразита, как ты! А ты тогда — убивец!

— Ну, погоди, кошка драная, — вскипел Калина и предпринял попытку подняться со стула, но тотчас был посажен на место конвойным сержантом-милиционером, стоящим за спиной допрашиваемого. — Ты мне еще за все ответишь, кобыла ты старая!

— Я кобыла старая? — выпучила глаза Селиверстова, уязвленная до глубины души. — Да ты посмотри на себя, кобель ты облезлый… Начальник, — обратилась она к Виталию Викторовичу, — это он ту записку писал, чтобы все подумали, будто Модест сам повесился. На самом деле это он его убил. Задушил той самою веревкою…

Калина снова попытался вскочить и снова был остановлен стоявшим рядом конвойным милиционером, который обеими руками с силой надавил ему на плечи.

— Еще раз дернешься, — предупредил сержант, — получишь от меня от всей души!

Щелкунов с осуждением посмотрел на конвойного. Впрочем, осуждал он для виду. После этого майор обратился к Галине:

— Гражданка Селиверстова, расскажите снова и по порядку, как происходило убийство гражданина Печорского.

— Ну, к Печорскому мы пошли вдвоем. Это Калина уговорил меня пойти к нему и просить, чтобы он меня простил. А если Модест не простит, то потребовать денег, и побольше! Припугнуть его тем, что в случае отказа я напишу о нем, куда следует, и потом поглядим, что лучше: раскошелиться или иметь дело с милицией. Блюстители порядка ведь этих коммерсантов… не очень жалуют… Калина тихонечко вошел за мной в квартиру, и когда Печорский хотел откупиться от меня, предлагая пять тысяч рублей из своего тайника, Степан вышел из коридора и потребовал отдать ему все деньги. Меня он выгнал из комнаты и позвал обратно уже тогда, когда все было кончено…

— Что вы имеете в виду, говоря, что «все было кончено»? — задал уточняющий вопрос Виталий Викторович.

— Ну, когда Калина убил Модеста, — пояснила Селиверстова. — То есть задушил его… Печорский на полу лежал и не шевелился.

— Так, ясно, что было потом? — мельком глянул на поникшего Степана Калинина Щелкунов.

— А потом…

И Галина Селиверстова рассказала, что было потом, не забыв упомянуть о предсмертной записке, изготовленной Калиной и положенной якобы Печорским перед смертью на видное место.

— Ну, что вы на это скажете, гражданин Калинин? — посмотрел на Калину Виктор Витальевич.

— А то и скажу, что это она потребовала, чтобы я пошел вместе с ней, и если Печорский не отдаст все деньги — убить его и ограбить. Жадная она баба! Из-за копейки любого задушить может!

Было понятно, что Калина хочет снять с себя часть вины и как-то обелить себя. Щелкунов открыл было рот, чтобы задать ему очередной вопрос, но Виталию Викторовичу не дала говорить Галина Селиверстова. Привстав со стула, она заорала, срывая голос, как, бывает, кричит базарная торговка при конфликте с покупателем:

— Врет! Вот ведь гад какой! — протянула она руки в сторону Щелкунова, будто бы прося у него защиты. — Он же все наговаривает, гад!

— Ничего не вру, — спокойно парировал Калина и, обращаясь к Виталию Викторовичу, сказал: — Я не думал об этом Печорском до того самого момента, когда она не позвала меня идти с ней к Модесту домой.