— Сейчас вы о ком, о Печорском или о Калинине? — задал уточняющий вопрос Щелкунов.

— О Калинине, конечно, — со слезами на глазах посмотрела на Виталия Викторовича допрашиваемая. — Всю жизнь он мне, мерзавец, испоганил…

— Успокойтесь, пожалуйста, — участливо произнес Щелкунов и налил Селиверстовой полстакана воды. — Вот, попейте…

Галина отпила два глоточка, посидела молча, кажется, немного успокоилась и продолжила:

— Когда Печорский отпер мне дверь, то, ни слова не говоря, прошел в глубину комнаты. А Калина незаметно проскочил вслед за мной и остался до поры в коридоре. Я прошла за Печорским в гостиную и стала уговаривать его не бросать меня, и что мои отношения с Калиной — это моя глупая ошибка, которая больше никогда не повторится, в чем я могу даже поклясться. Но Модест только молчал и не верил мне.

— С чего вы так решили?

— Я это видела по его глазам и вообще… по всему. По его поведению и отношению ко мне. Потом Печорский сказал, что между нами все кончено и он хочет, чтобы я ушла. «Я уйду, — ответила я. — Но прежде ты дашь мне денег. Много денег. А ты что думал? Попользовался мной и бросил, как игрушку? Ты сильно ошибаешься. Иначе я расскажу обо всем твоей жене». Однако мои слова не произвели на него никакого впечатления. Он даже глазом не моргнул, когда я ему сказала об этом. Тогда я вспомнила, что говорил мне Калина, и сказала, что донесу на него в милицию. Про его моральный облик и прочее… Кажется, Модест испугался, но старался этого мне не показывать и сделал вид, что якобы прислушался к моим словам. После чего сказал, что частично признает справедливость моих слов, и полез в тайник в стене под ковром, о котором не только я, но и жена его, очевидно, не догадывалась. «Я дам тебе пять тысяч, после чего ты уйдешь», — произнес он, доставая из тайника деньги. «Нет, ты отдашь все!» — услышала я голос Калины за спиной, после чего он велел мне выйти из комнаты, что я и сделала.

— И что было дальше? — поторопил Щелкунов.

— Что было дальше — я не видела. Через какое-то время из комнаты показался Калина. В его руках была бельевая веревка. «Помоги мне!» — крикнул он. Я вошла в комнату и увидела, что Модест лежит на полу и не шевелится. Я с ужасом поняла, что Печорский мертв. «Ты что наделал?!» — закричала я в ужасе, но Калина закрыл мне ладонью рот и прошипел, что если я не хочу тянуть червонец за мокруху, то должна просто молча делать все, что он будет мне говорить… Потом он из одного конца веревки соорудил петлю, подтащил с моей помощью мертвого Печорского к двери и надел петлю ему на шею. Другой конец веревки он перекинул через верх двери и велел мне тянуть. Сам же стал поднимать труп Печорского. Модест был мужчиной тучным, но Калина как-то быстро поднял его — Степа ведь сильный, и даже очень. Когда Печорский повис на двери сантиметров в сорока от пола, Калина велел привязать натянутую веревку к ручке с обратной стороны двери. Я это сделала. Он подошел, посмотрел, насколько крепко я привязала веревку к ручке, и остался доволен. После чего обрезал длинный конец веревки и сунул его в карман. Затем прошел на кухню, принес оттуда табуретку и положил ее набок возле ног мертвого Печорского. Как будто это сам Модест повесился на двери, опрокинув табуретку. Потом Калина подошел к тайнику с распахнутой дверью и выгреб из него все деньги.

— Сколько было денег в тайнике?

— Сколько денег там было — я не знаю. Скажу одно — много…

Селиверстова замолчала. По ее раскрасневшемуся лицу было заметно, что она заново переживает то, что случилось с ней вечером тридцать первого декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года.