Степан Калинин округлил глаза. Невозможно было сразу разобраться, то ли он делано удивился, то ли так отреагировал на неожиданное обвинение. Фармазону не по масти идти на мокрое дело, если того не требовали обстоятельства.

— Конечно, не надо, гражданин начальник, — последовал ответ уверенным тоном, не допускающим никаких сомнений.

— Значит, вы никакого отношения к убийству на улице Грузинской не имеете? — спросил Виталий Викторович.

— Конечно, — казалось, совершенно искренне заверил майора Калина.

Начальник отдела кивнул и какое-то время молчал. Потом как бы мимоходом заметил:

— Однако нам известно, что ваша сожительница Галина Селиверстова являлась любовницей гражданина Печорского, проживающего по улице Грузинской, которого убили в собственной квартире вечером тридцать первого декабря прошлого года.

— Ну, так вот! — воскликнул Калина. — Вот именно по той причине, что Галка была любовницей Печорского, нам и невыгодно было его убивать. Хрустов он на Галку не жалел — на них пятерых лощих можно было содержать, — да еще и подарками разными часто одаривал. Мы на эти его бабки очень даже неплохо с Галкой жили-поживали. Зачем же убивать курицу, несущую золотые яйца…

«Быстро сориентировался», — подумал Виталий Викторович. А вслух сказал следующее:

— Вы правы, Степан Аркадьевич, убивать курицу, несущую золотые яйца, глупо. Но иногда хочется заполучить все и сразу. К тому же вас — и я в этом уверен — посещала мысль, что если этот Печорский столько тратит на Галину в месяц, то сколько же всего денег у него имеется? Наверное, немало, а? Вот бы их все заполучить.

Глаза блатного зло блеснули.

— Ну, вы по себе других-то не судите, гражданин начальник, — сделал выпад в сторону майора Калина, о чем, впрочем, почти тотчас пожалел. На скулах Виталия Викторовича заиграли желваки, глаза сделались колючими… Не будь Щелкунов в форме и при исполнении, он бы непременно съездил за такие слова по уху.

— Будем считать, что я этого не услышал, — хмуро изрек Виталий Викторович. — Однако вы забываете, что при обыске дома Селиверстовой, где вы проживали в последнее время, были найдены документы, написанные рукой Модеста Печорского, и листы кальки, использованной и еще чистой. Кто-то упорно тренировался в подделке его почерка и подписи. Я полагаю, это были вы…

— Вы правильно сказали — «при обыске дома Селиверстовой». — Калина и не собирался сдаваться и уж тем более признаваться в жестоком убийстве, чувствуя, что у человека, сидящего напротив него, с доказательствами не складывалось. А подозрения к делу не пришьешь. Где же найдется дурень, чтобы самому себе ни с того ни с сего навешать червонец сроку? Нет уж, извини-подвинься, пусть доказывают, если смогут. — А откуда вы взяли, гражданин начальник, что это мои бумажки? — глянул в упор на Виталия Викторовича Калина. — Документы, калька какая-то… Не мои это бумажки. Откуда они взялись, я не ведаю. И тренироваться в подделывании почерка какого-то там Печорского мне совершенно без надобности, я его знать не знал! Может, это Галка тренировалась в подделке почерка своего хахаля. И документ с его почерком для этого сперла…

— Может, и она, — спокойно согласился майор Щелкунов, взяв на заметку последние слова Калины и решив непременно их припомнить, когда возникнет к тому надобность. — Так, значит, вы не убивали Печорского?

— И в мыслях не было такого! — последовал немедленный ответ.