Мне не хотелось ее будить. Но и ночевать в машине как-то не улыбалось.

Я долго стоял и смотрел на нее, а потом тихо открыл дверцу и осторожно поднял ее на руки. Ее голова упала мне на грудь. Одной рукой я поддерживал ее под спину, другой — под колени. Она была легкая, как ребенок. Я чувствовал ее легкое дыхание и обонял ее ароматы.

Я отнес ее наверх; когда я внес ее в ее спальню, она прошептала мне на ухо:

— Не сюда!

Глаз она не открыла. Я повернулся и направился в свою спальню. Осторожно положил ее на мою кровать и откинул покрывало со второй. Снова поднял ее на руки, переложил на вторую кровать и снял с нее туфли. Накрыл ее пуховым одеялом.

Перед тем как я повернулся, чтобы выйти и запереть машину, я заметил, что губы Эммы Леру расплылись в довольной улыбке. Как будто она только что одержала верх в важном споре.

16

В восемь утра я сидел на открытой веранде и пил кофе. Вышла Эмма, кутаясь в белый купальный халат, который нам полагался по статусу. Ее волосы были еще влажными после душа.

— Доброе утро, Леммер! — В ее голосе снова зазвучали музыкальные нотки. Она села на стул рядом со мной.

— Доброе утро, Эмма. Хотите кофе?

— Да, спасибо.

Полы белого халата чуть разъехались, открывая ее загорелые коленки. Я сосредоточился на животных, за которыми наблюдал.

— Бабуины. — Я показал на стайку обезьян на том берегу реки, которые двигались на водопой. Самцы, как телохранители, постоянно следили за самками и детенышами.

— Вижу.

Я выпил кофе.

— Леммер…

Я посмотрел на нее. Мешала сосредоточиться мысль о том, что под халатом на ней, возможно, ничего нет.

— Извините за вчерашнее.

— Вам не нужно извиняться.

— Нет, нужно. Я была не права. Простите меня, пожалуйста!

— Не берите в голову. Вчера был трудный день — и змея, и все остальное…

— И все же это не повод… Вы вели себя безупречно, показали себя настоящим профессионалом, а я уважаю профессионализм.

Я не мог смотреть на нее. Безупречный профессионал пытался победить свою проклятую фантазию, которая неизбежно заползала под белый мягкий купальный халат.

Есть вещи, которые вы никак не можете понять всю жизнь, потому что о них нельзя говорить ни с кем, — вы боитесь, что вас назовут извращенцем. Например, я не мог признаться в том, что сижу рядом с ней на веранде и мысленно представляю себе ее лоно. Треугольник мягких темно-каштановых кудряшек под гладкой загорелой кожей живота. Мне стоило только протянуть руку, откинуть полу ее халатика — и я бы увидел треугольник темных волос, влажных, как на голове, тропическую раковину, которая пахнет мылом и Эммой, — тот же аромат, что я вдыхал вчера ночью. Я сосредоточился на бабуинах, чувствуя себя виноватым, и задумался. Если бы мужчины вели себя так же, как самцы-бабуины, была бы женщина, при сходных обстоятельствах, способна на такую степень банальности?

— Извинения принимаются.

Она заговорила не сразу.

— Я вот думала… Если вы не возражаете, давайте побудем здесь еще день. Вечером можно съездить на экскурсию, хорошо поужинать. А завтра вернемся домой.

— Очень хорошо.

Неужели она наконец прозрела?

— Я заплачу вам за полную неделю.

— Условия контракта обсуждайте с Жанетт.

— Я ей позвоню.

Я кивнул.

— А пока пойдемте хорошенько позавтракаем.

— Неплохая мысль, — согласился я.