— Давай подождем, пока закончится суд.

Мэрион хмыкнула и пожала плечами, после чего встала и продолжила сборы.

Пусть думает, что она согласилась… пусть думает!

Они договорились между собой не говорить о предстоящем суде, постараться даже не вспоминать о нем — жить сегодня и сейчас и быть счастливыми. Ведь это раз в жизни бывает — медовый месяц!

Рэй и впрямь за все две недели не сказал о суде ни слова. Они бродили вместе по старинному городу (если честно, то после Рима он не очень смотрелся), лежали на пляже, купались, играли в мяч. Уже в сумерках, по пути в отель, заходили в сувенирные лавочки — в одной из них через день после приезда Рэй купил ей красивейшее ожерелье из трех ниток жемчуга разных цветов.

Он улыбался, даже смеялся; на пляже, стоя по пояс в воде, поднимал ее на вытянутых руках и кидал в набегавшую волну — забава, привычная им обоим с детства, ей при этом полагалось визжать что есть мочи. Сидя вечером на террасе отеля, они пили вино и ели огромных креветок — Рэй, улыбаясь, поднимал бокал и прищурившись смотрел на нее сквозь него.

Только вот ночью… Наверное, в постели мужчины не умеют лгать, и в его ласках, в его поцелуях Мэрион чудился оттенок отчаяния, словно он пытался насытиться ею, запомнить, словно вот-вот им предстояло расстаться надолго… навеки, навсегда. И это же отчаяние порой мелькало в его глазах в самые неподходящие моменты — никто посторонний бы наверняка ничего не заметил, но Мэрион слишком хорошо его знала, чтобы не видеть.

И она не могла ничего с этим сделать — ничего…

Нарушить зарок молчания и сказать «Рэйки, ну перестань! Не думай, не вспоминай, не надо!»? Объяснить ему, втолковать, что год, пусть даже полтора — это совсем-совсем немного, и это тяжелое время надо будет просто пережить, а потом они все равно будут вместе! И вообще, почему он считает, что его обязательно осудят? Ведь даже Доусон утверждает, что есть определенный шанс на оправдательный приговор!

Но ничего этого Мэрион так и не сказала — знала, что бесполезно. Рэй выслушает ее, будет кивать, улыбаться, как улыбается взрослый наивному ребенку, и останется при своем мнении и при своем пессимизме.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

На первое заседание суда Мэрион не поехала. Не потому что не хотела, а потому что Доусон попросил ее там не появляться. Все по той же причине: чтобы репортеры не добрались до нее до того, как она даст показания.

Она надеялась, что Рэй ей все подробно расскажет, вечером перед судом даже попросила его об этом.

— Слушай, не лезь ты ко мне со всякой чепухой, — огрызнулся он в ответ. Поморщился, будто ему в рот лимон пихали, добавил неприязненно: — И пожалуйста, не приставай ко мне ни с какими своими тряпками и шмотками! Мне сейчас совершенно не до того!

Это было на него настолько не похоже, что Мэрион слегка опешила. Не стала спорить, а тихонько отошла.

Ну да, он угадал, она и впрямь хотела попросить его примерить пару рубашек, чтобы посмотреть, какую лучше завтра надеть: оливковую, самую ее любимую, или белую в тонкую синюю полоску. Ведь то, как одет человек, тоже имеет значение! Не собирается же он, в самом деле, идти на суд в какой-нибудь футболке с Микки-Маусом?!

Уйдя в соседнюю комнату, Мэрион включила телевизор. Выбрала какой-то старый вестерн, сделала погромче: Рэй всегда любил эти дурацкие «стрелялки» — может, заинтересуется, придет? А там, глядишь, его и разговорить удастся…

Но он неподвижно сидел на диване, глядя куда-то в пространство.

С утра Рэй надел приготовленную для него оливковую рубашку, позавтракал и уехал. Вместе с папой — согласно разработанной Доусоном стратегии, тому как раз наоборот, следовало как можно больше общаться с прессой.