— Конечно. Извините за беспокойство, пожалуйста. Вы — уникальный человек.

— Во-во, и сеструха твоя мне то же сказала. Дурак еще тот, мотаюсь…

Лена улыбнулась, очень радостно и приветливо:

— Ну при чем тут дурак! Очень хороший, добрый человек. Правда.

Юрасику захотелось побеседовать на эту тему, но он почувствовал, что задерживаться дольше будет неприлично.

— Ну ладно, действуй. Увидимся.

— До свидания, Юрий Петрович.

Юрасик прошел через туннель, конюшню и вышел на двор. Было почти темно, вдалеке виднелась яркая цепочка огней. Он остановился и вдохнул прохладный загородный воздух. Из голубых сумерек, со стороны крепостного рва, доносился размеренный звук — словно кто-то лениво, с оттяжкой выбивал ковер.

Как все практичные люди не терпевший двусмысленных ситуаций, Юрасик решил разобраться — кто и чем там занят в неположенное время?! Он осторожно двинулся на звук. Ров, ничем не огороженный, появился из темноты неожиданно. Звук ударов стал явственнее. Юрасик прощупал ногой край и осторожно глянул вниз. Ров оказался неглубоким, метра полтора, но широким, как теннисный корт. Вероятно, поэтому на его гладком, поросшем низкой травой дне кто-то играл в теннис. Игроков было двое. Играли они не простым теннисным мячиком, а прозрачным и светящимся изнутри шаром, величиной больше футбольного.

Игроки были одеты по-клоунски — в просторные цветастые костюмы с огромными пуговицами на животах, в остроконечные, набекрень, шапочки с помпонами и штиблеты с загнутыми носами и тоже с помпонами. Когда глаза Юрасика привыкли к полумраку, он увидел, что физиономии у игроков разрисованы по-цирковому, с огромными ртами до ушей и бровями посередине лба. Особенно их нарочитая клоунская нарисованность выявлялась, когда мяч подлетал к лицам и освещал их.

Мяч был легким, поэтому передачи у игроков получались длинные, ленивые, удары слышались редко, и в недвижимом вечернем воздухе звучали упруго и звонко — иии-пумц, иии-пумц, иии-пумц… Уже холодало, и из невидимого в темноте конца рва под ногами играющих тянулись молочные языки тумана. Если игроки роняли мяч, то он выбивал из тумана волны, расходившиеся ровными кругами.

Юрасик, как зачарованный, смотрел на перелетавший туда-сюда световыми дугами прозрачный мяч, изредка плюхающийся в зыбкую белую пелену. Каким-то пентхаусом своего сознания, где мысли существуют даже без словесной оболочки, Юрасик позавидовал тому, что вот люди колотят в темноте по светящемуся мячику и чудно при этом счастливы.

…Машина нашлась там, где он ее оставил, сразу за вагончиками. Заводя мотор, Юрасик увидел, что; чертик-оберег висит на зеркале заднего вида, хотя сам не помнил, когда он его туда снова повесил.

До Москвы Юрасик добрался быстро и остаток вечера провел, сидя в уютном ресторанчике, вспоминая, как эти девчонки говорили ему, какой он замечательный, душевный человек.

Дома опять не было света, и Юрасик, пощелкав выключателями и привычно воспользовавшись фонариком, разделся и лег спать. Его немного удивило, что на участке было сухо. Как будто собиралась гроза, на которые было щедро это лето. Но, значит, так и не собралась или прошла стороной.

Утром пятницы надо было звонить художнику и договариваться об окончательном варианте интерьера. Юрасику до смерти надоел неустроенный быт — ночевки в доме, который вроде и его, и не его. Он даже похудел оттого, что слишком рано ужинал и слишком поздно завтракал. И его личная жизнь тоже не была устроена — не приведешь же нормальную девчонку в эту комнату?

Но Юрасик уже придумал, как он подначит художника.

Каждый раз, проезжая через центр, он видел витрины книжного магазина на Тверской. Одна витрина была сплошь заставлена большущими книгами.