– Безрассудств? – задохнулась от негодования Арианн. – Мелюзина оставила за собой страшные опустошения почти по всей Бретани.

Ренар поджал губы.

– Знаю. Но постарайся понять. Ты сама как знахарка испытала известные трудности и опасности, а ведь ты благородного происхождения, дочь прославленного рыцаря. Представь себе такую же сильную и умную девушку, но рожденную в нищете и невежестве. Мать Люси была простой деревенской повитухой. Когда Люси исполнилось десять лет, она стала свидетельницей того, что владелец поместья привлек мать к суду по обвинению в том, что один из младенцев, которого она принимала, к несчастью, родился уродом. Ее, вероятно, сожгли бы на костре, но она умерла под пытками, когда от нее требовали признания в колдовстве.

Ренар шагнул к столу и налил себе бокал вина. Может быть, ему нужно было подкрепиться добрым напитком, чтобы быть в состоянии продолжить разговор о бабушке. Или он просто выигрывал время, чтобы решить, сколько, он может ей сказать. Арианн глубоко кольнуло сомнение, особенно из-за того, что она была убеждена, что, наконец, осталась в прошлом уклончивость Ренара, его полуправда.

Сделав большой глоток, Ренар продолжал:

– Став свидетельницей судьбы своей матери, Люси совсем забросила занятия целительством и посвятила себя черной магии. Позволь мне сказать, если бы она поступила иначе, то погибла бы намного раньше, когда по всей Франции свирепствовали суды охотников на ведьм, пытая и безжалостно убивая сотни невиновных женщин. Люси решила, что никогда покорно не дастся им в руки. Она подняла на борьбу других женщин. Их мужчины были полны решимости защищать своих жен и дочерей, простые крестьяне, испытавшие в жизни слишком много несправедливости. Они жили задавленные налогами, непосильным трудом, часто голодая.

– Знаю, – тихо произнесла Арианн. – Моя бабушка рассказывала мне о тех днях. Поначалу это было благородное дело, которое скоро выродилось в буйные сборища людей, склонных к грабежам и разрушениям. А Мелюзина… твоя бабушка пользовалась своим темным ремеслом, чтобы отравлять колодцы, заражать скот, распространять болезни растений, так портить поля, что там больше ничего не росло.

– Люси вела безнадежную войну с могущественными силами, включая короля и церковь, – защищался Ренар. – Что ей оставалось делать, кроме как воспользоваться имевшимся оружием?

– Не знаю, но, в конечном счете, бунт твоей бабушки причинил больше зла, чем принес добра. Для каждой Дочери Земли великий грех – стремиться отравить землю. Это… это как причинять вред своей матери. И моя мать всегда учила меня, что быть знахаркой значит быть силой света в этом темном мире, использовать знание старинных средств для целительства и никогда не причинять вреда.

– Хорошо, прости мне, что моя бабушка не была святой, как твоя мать. Может быть, если бы их судьбы сложились иначе, и Евангелина Шене родилась в крестьянской лачуге… – Ренар сдержал себя. – Арианн, я не оправдываю того, что делала Люси. Только стараюсь, чтобы ты поняла, что она не была монстром. Упаси ее Господь, она в конечном счете заплатила за свои грехи страшную цену. Но все это в далеком прошлом. Лучше бы ты просто забыла об этом.

Арианн оцепенела. Первоначальное потрясение уступило место ожесточению, ощущению, что ее предали. Ренар попытался ее поцеловать, но она резко наклонила голову, и его теплые губы лишь скользнули по затылку.

– Почему ты ничего не рассказал мне об этом раньше? – спросила она. – Никогда об этом не говорил – даже сегодня днем.

– Чего бы ты хотела от меня, Арианн? Чтобы, обнимая тебя, нежно шептал на ушко: «Ой, между прочим, моя бабка была злой старой ведьмой».