Но, увидев, как Арианн поглядела на него, он понял, что все пошло прахом. На его глазах безнадежно гибло ее доверие, которого он столько времени добивался.

В ушах до сих пор звучали ее полные горечи слова:

«Значит, будешь притворяться, что влюблен в меня?»

И собственная злая реплика:

«Нет. Я тебе уже говорил, В подобных вещах я никогда не стану притворяться».

Потому что ему не надо было притворяться. Он действительно любил ее и будет любить до последнего вздоха, хотя не совсем понимал, когда такое с ним произошло. Возможно, это началось с того момента, когда он впервые посмотрел в ее спокойные глаза.

Он любил ее мужество, силу, мудрость, сострадание, невозмутимость, удивительный дар целительства. Он любил, восхитительно дрожащие уголки ее губ, когда она старалась оставаться серьезной и не рассмеяться над его порой непристойными выражениями. Когда она, склонив набок голову, слушала его, не вполуха, как большинство, но так внимательно, так серьезно. Арианн слушала всем сердцем.

Он также любил застенчивый блеск ее глаз, когда он ее целовал, растекавшийся по щекам румянец, когда в ней зарождалось желание, эти еле уловимые уступчивые вздохи, когда они занимались любовью. Все это многого стоило, ибо Хозяйка острова Фэр отдавалась не всякому мужчине.

Ренар, тяжело вздохнув, отодвинул бокал. Проклятый дурень! Какого черта не встал на колени и не высказал ей все это, когда была возможность? Когда он начинал добиваться ее, у него была идиотская мысль заполучить ее старинные рукописи. Но теперь он бы и гроша не дал этим проклятым книгам. Да гори они синим пламенем, лишь бы только вернуть ее.

Теперь она ему никогда не поверит. Но все-таки эта женщина была достаточно сострадательной, чтобы даровать Дыхание Жизни этому негодяю де Визу. Если она могла простить охотника на ведьм, то почему ей не простить его?

– Месье… – оторвал его от мрачных раздумий робкий голос.

Граф поднял голову и увидел нерешительно топчущегося рядом одного из своих мальчиков-слуг.

– Меня… меня послали спросить, не закончили ли вы, месье… То есть не желали бы вы, чтобы убрали со стола.

Мальчик нервно сглотнул, на тощей шее подпрыгнул кадык. Было видно, что парню очень страшно. Ренар почувствовал, что краснеет от стыда. Он твердо решил, что у него прислуга никогда не будет дрожать от страха, как это было при деде. Но в последнее время настроение у него было отвратительное, и он держался не лучше старого черта, рычал на всякого, кто попадал под руку.

Мальчик снова сглотнул и попытался заговорить:

– Если… если только вы не хотите чего-нибудь еще. Я принесу. Еще вина?

– Нет, малыш, – мягко ответил Ренар, через силу улыбаясь. Засиживаясь за столом, он не давал всему кухонному персоналу закончить дела и пойти спать.

Отодвинувшись в кресле от стола, встал на ноги. Удрученно подумал, что пьян, но не настолько, чтобы утопить в вине свое горе. Только шагал несколько неуверенно.

Выйдя из большого зала, он не испытывал никакого желания вернуться к себе в спальню, чтобы провести еще одну мучительную ночь в раздумьях об Арианн, в воспоминаниях о том коротком дне, когда она действительно принадлежала ему, когда они снова и снова растворялись во взаимной любви.

Но куда ему идти? Вряд ли он сможет провести еще одну ночь, меряя шагами парапеты. Заслоняя ладонью свечу от сквозняка, он помедлил, потом резко повернулся и направился в ту единственную часть шато, которую упорно избегал после возвращения.

Личная часовня была переделана в конце четырнадцатого века. Но Ренар даже не взглянул на непомерно роскошный витраж цветного стекла и позолоченный алтарь.