– Возможно, но Жюстису не всегда это дается легко. Когда-то парень был совсем другим, абсолютно открытым и доверчивым.

При этом воспоминании лицо Туссена смягчилось, но, когда он продолжил разговор, снова помрачнело.

– Все переменилось довольно скоро, когда Люси позволила его деду забрать его к себе. Бессердечие старого негодяя и насмешки его считавшихся знатными приятелей быстро научили Жюстиса скрывать свои чувства и тайны. Если у парня и оставалась какая-то вера в людей, Люси положила этому конец, когда он обратился к ней за защитой, а та отказалась ему помочь.

– Я знала, что он чувствовал себя преданным бабкой, – произнесла Арианн, – но не понимала, почему он считал, что она сможет ему помочь. Правда, я тогда не знала, что она Мелюзина.

– Я, кажется, никогда не мог представить ее в этом качестве. Для меня она навсегда останется Люси.

Его лицо посветлело, и то, что Арианн прочла в его глазах, поразило ее.

– Вы… вы любили Мелюзину?

– Нет, любил ясноглазую девушку по имени Люси. После того как ее бунт не удался, она уже не была колдуньей, бежавшей скрываться в горы, искавшей моей помощи и защиты. Она была всего лишь беззащитной, легко ранимой молодой женщиной. Ждала ребенка, ее возлюбленным был один из ее боевиков, которого убили королевские солдаты. Люси уходила от разговоров о нем. Но по ночам она, бывало, сидела у огня, и я видел, что ее преследовали воспоминания о нем и других, погибших за ее дело. И – это сущая правда – ее тоже мучили вина и раскаяние за то, что она натворила. – С вызовом взглянув на Арианн, Туссен угрюмо продолжал: – Она не была дурной женщиной, что бы ни говорилось о ней на свете. Если… если бы только ее можно было убедить оставить колдовство и все ее безумные честолюбивые замыслы. Но, в конечном счете, за все свои недобрые дела, и она заплатила страшную цену, разве не так?

– Да, думаю, что так, – тихо промолвила Арианн, вспомнив рассказ Ренара об ужасной смерти его бабки.

Глаза пожилого человека наполнились слезами. Как бы Арианн ни относилась к Мелюзине, она не могла в знак сочувствия не пожать Туссену руку.

Часто моргая, он снова энергично принялся чистить коня.

– После того, что произошло с Люси, я не шибко горел желанием, чтобы Жюстис имел дело с какой ни на есть магией. Несмотря на пророчество Люси, мне особенно не нравилась мысль, чтобы он добивался вашей руки… руки еще одной знахарки. Вам, может, не особенно приятно слышать это, мадемуазель, но у вас много общего с моей Люси. – Арианн возмущенно глянула на старика, но Туссен поспешил добавить: – О, я совсем не имею в виду черную магию. В отличие от Люси вы благоразумно избегаете всего этого. Но в других отношениях вы обе одинаковы: женщины, страшно гордые и независимые и ничуть не стремящиеся душой и сердцем покориться мужчине.

– Отдать всю свою жизнь и свое счастье кому-то другому – для женщины вещь нелегкая, – заметила Арианн.

– Да и для мужчины совсем нелегко, – ответил Туссен. – Но для Жюстиса вы были благом. Вы снова сделали его самим собой, и я не думаю, что он был совсем уж плох с вами.

– Нет, он много раз спасал жизнь мне и моим сестрам.

Но тут Арианн обнаружила, что ее мысли занимал не Ренар, скачущий к ним на помощь, а воспоминания о том дне, что она провела в его объятиях, о слиянии их двух сердец. Каким образом мужчине удавалось внушить к себе доверие, чувствовать себя с ним так надежно и спокойно и в то же время позволять душе парить на свободе?

Она видела, что Туссен наблюдает за ней. Потом, помедлив, он сказал:

– Хочу, чтобы вы сделали мне одно одолжение, мадемуазель.