Она прочитала подпись, начинавшуюся словами: «Вчера на заседании нижней палаты парламента в дублинском Мэншн‑Хаусе министр финансов Коллинз встретился с финансовыми магнатами Нью‑Йорка с целью сбора средств для нового Ирландского Свободного государства».

Далее шло поименное перечисление участников. Гарри Сполдинга в ту пору называли Генри Сполдингом‑младшим. Он еще не показал миру свою плейбойскую натуру, не был тем беззаботным, шикарным образчиком «потерянного поколения», каким стал позднее. На снимке Сполдинг выглядел худым, высоким и чуточку неловким. Фотографию сделали до того, как Гарри заматерел на борту «Темного эха», пересекая Атлантику на пути к Ривьере. Здесь он пока что производил впечатление юного представителя нью‑йоркской банковской династии: бизнес‑подмастерье с выдающимся военным послужным списком. Сполдингу успешно удалось сбросить с себя коварный лик «Иерихонской команды», но он еще не успел приобрести собственный, позднейший облик. Еще не загорел под солнцем, и в нем не читалось ничего декадентского или богемного. В современном разговорном языке его назвали бы просто «пиджаком».

Да, но что там с этой женщиной, чье изображение цвета сепии упорно притягивало к себе взгляд Сузанны? В голову пришла мысль о помощнике редактора, который некогда составлял подпись. Впрочем, тут же выяснилось, что в те великие времена, когда типографии использовали наборно‑литейные машины, а прессы выдавали по пять‑шесть выпусков за день, газетчики отличались отменной пунктуальностью.

«Также на снимке: мисс Джейн Бойт, крайняя справа».

На Джейн была белая блузка с многочисленными пуговками и рукавами в три четверти, благодаря чему на запястье можно было разглядеть наручные часики. Сузанна подумала, что в ту пору женщина с часами выглядела, пожалуй, еще необычно. Люди были склонны считать это за принадлежность мужского костюма. В последовавшем десятилетии на такой поступок отважилась бы дама типа Амелии Эрхарт, но и она являлась редким исключением даже в конце двадцатых. А здесь речь шла о девятнадцатом годе. Тогда от леди не требовалось точно следить за временем. И Джейн была настоящей леди, не какой‑нибудь там канцелярской девочкой на побегушках. Ее отец держал процветающее дело: строил малотоннажные суда на собственной верфи в ливерпульской гавани. Статус Джейн бросался в глаза: дорогая и модная прическа, нитка черного жемчуга под высоким воротником шитой на заказ блузки – и высокомерное отношение в целом. Сузанна с удовольствием заметила на столе Джейн крупную пепельницу из темного стекла с зубчатым венцом как у крепостной башни. Ее собственная крошечная пепельница из штампованной жести находилась на подоконнике и являлась жалким подобием той роскошной вещицы, которая служила Джейн своеобразной формой заявления о намерениях. Это обстоятельство также бросало вызов общепринятой морали. В 1919 году леди курили, но все‑таки не на публике.

Самым важным намеком на положение Джейн Бойт в правящем механизме Ирландского Свободного государства выступал тот факт, что она вообще появилась на этом снимке. Поскольку ее роль не была центральной, да и сидела она сбоку от всех, тогдашний редактор мог бы попросту убрать ее, чикнув ножницами. В случае простой секретарши это было бы логично и неизбежно, однако Джейн сохранилась на фотографии благодаря своему статусу. Ее изображение – тому доказательство. Откровенная публичная демонстрация поддержки дела фениев[v] в какой‑то степени проливала свет на более поздний арест Джейн в Ливерпуле. Но главное здесь в другом нашлось связующее звено между Гарри Споддингом и Майклом Коллинзом.

Сузанна уже собиралась впечатать имя Джейн Бойт в поисковик, когда на столе зазвонил телефон. Это был монсеньор Делоне, иезуитский священник, с которым она никогда не встречалась, но слышала в его адрес много теплых слов от Мартина.