|
Обсудив эти проблемы, они затеяли яростный спор: Кирилл жалел, что отпустили жабий транспорт, и клялся, что смог бы сунуть пальцы в отверстия панели и совладать с машиной; Прошка ему возражал, утверждая, что без когтей никак, что пальцы хоть и лезут в щель, но до контактных клавиш не добраться - сам проверял не раз, дергается жабья хренотень, но не летит и не едет; Павел же, знаток военной техники, братьев высмеял, сказав, что оба - идиоты, дело не в пальцах и когтях, а в особой штуковине вроде компьютера, что отличает своих от чужих. Не придя к единому мнению, братья обратились к Марку, и тот пояснил, что по инструкции технику дроми использовать нельзя - многие их аппараты, как и земные устройства, способны к самоликвидации.
Под эти разговоры они вернулись в медицинский центр и спустились вниз, в свое убежище. Рядом с просторной ординаторской был кабинет поменьше, где спали девушки - судя по табличке на дверях, там обретался когда-то доктор Каширин, ювенолог [21] . Ксения повела Марка туда и, заметив, что Майя колеблется, будто желая оставить их наедине, обняла ее за плечи и потянула за собой. Марк шагнул в комнату и замер, пораженный: все ее стены были увешаны картинами, пейзажами Ибаньеса: на одной стене - прежний город, каким он был два с лишним года назад, на другой - нынешний, обращенный в руины. Память детства мгновенно вернулась к нему, пронзив острой болью: вот колледж, где он учился, вот городской театр, госпиталь, здание музея, уютные таверны и кабачки, виды улиц и площадей, вот сад Синтии Льягос, дома Серано, Алферова, Семеновых, Сантьяго, а вот и его собственное жилище, усадьба Вальдесов. Серый, желтый и розовый камень, черепичные крыши, портики и колонны, широкие светлые окна, палисадники, засаженные цветущим мхом… А напротив - ужас разрушения: хаос разбитых строений, пепел, обугленная земля и обгорелые скелеты… Он повернулся к Майе, и девушка, прочитав в его глазах вопрос «зачем?..», сказала: - Чтобы помнили. - И чтобы город снова стал таким, - добавила Ксения, кивнув на картины с прежним Ибаньесом. Они были как окна в прошлое, в минувшие безвозвратно детство и юность, а настоящее глядело на Марка с другой стены, вселяя темные мысли о смерти и отмщении. Майя писала по старинке, световой палитрой на полихромном пластике, и оттого ее пейзажи, сохраняя объем, не походили на голографию; в них было то, что видел художник, а не объектив фиксирующего реальность прибора. Марк поглядел на одну стену, на другую, подумал, что горе и счастье ходят рядом, и спросил: - Как ты это делаешь? Мне кажется, что рисовать на поверхности слишком опасно. - Все здесь. - Майя коснулась виска. - Я помню все, что вижу, и рисую здесь. В дальнем конце комнаты, за постелями девушек, стоял мольберт с листом пластика. Майя надела перчатки-палитру и принялась неторопливо выбирать цветовые кольца: черный цвет угля, серый - камня и пепла, бурый - опаленной почвы и самый яркий из них, фиолетовый, оттенка неба. Из ее пальца ударил черный лучик, коснулся пластика, побежал по его белоснежной поверхности, оставляя тонкий четкий след. Вскоре к нему добавились серый, бурый, фиолетовый лучи, и перед Марком начала стремительно возникать картина: площадь, где они сражались с дроми, руины жилища Льягосов, пни на месте сада и, в отдалении, машина зеленокожих с нацеленными на площадь метателями. Они с Ксенией смотрели на творившее перед ними волшебство, а лучики все бегали и бегали туда и сюда, извлекая из прошлого фигуры дроми и людей, Пьера с тяжелой трубой излучателя, бегущего к машине Марка, Панчо, присевшего у развалившейся стены, близнецов Семеновых… - Она постоянно рисует, - прошептала Ксения. - Я думаю, чтобы отвлечься от мыслей о сестренке и родителях. Но теперь… - Она сделала паузу, потом выдохнула прямо в ухо Марка: - Теперь ты здесь. |
