Как ветер, — сказала я себе. Как ветер. Может, я больше и не была невосприимчива к гламуру, но я по-прежнему была упрямой. Эти слова стали моей мантрой, и я повторяла их снова и снова, пока продолжался этот поток.

Так же внезапно, как и налетела, магия рассеялась. В явном шоке от того, что не сумел привести меня в движение, Жюльен отозвал гламур и отступил назад.

Я открыла глаза, глубоко вздохнула и обнаружила, что его магия наполнила воздух горечью.

— Сука, — проговорил он, его грудь вздымалась от усилий. — Ты сука. Ты принадлежишь мне, так же, как и он.

— Я не стала сукой из-за того, что сказала тебе «нет», Жюльен. А ты просто мудак.

Ярость исказила его лицо.

— Я Бальтазар.

— Ты Жюльен Барроуз.

Мы оба оглянулись и увидели позади нас Этана. Выражение его лица было совершенно пустым, но его тело было напряжено и готово к бою.

— Ты ублюдок, — произнес Жюльен.

— Неа, — ответил Этан. — И как уже объяснила Мерит, мы знаем, кто ты. Мы знаем, что Круг платит тебе за то, чтобы ты был здесь. Мы знаем о «Memento Mori», о времени, проведенном тобой с ними. И мы знаем о Риде.

К его чести, Жюльен сделал шаг назад, глубоко вздохнул и сделал переоценку. Его раскрыли, его ложь выявили, и он, казалось, обдумывал свои следующие действия.

— Он часто говорил о тебе, — произнес Жюльен. — Как он любил тебя. Каким его величайшим творением ты был. Как ты предал его. Он знал это — что ты предал его. Что ты сдал его родственникам женщины, которую он трахнул. — Его улыбка была презренной. — Он никогда не говорил ее имени. Называл ее просто «девушкой». Она была человеком, — сказал он так, как будто подтекст был очевиден — что, раз она была человеком, ее имя не стоит и вспоминать.

— Но он часто вспоминал тебя, — продолжил Жюльен. — Твое предательство. Его пленение и пытки. То, что Дом Кадогана должен принадлежать ему. Что он несомненно не должен принадлежать обманщику. Так что, я сделаю то, что не смог ты — защищу твоего Мастера — и верну Дом ему.

— Не сделаешь, — сказал Этан, затем небрежно снял свой пиджак, отбросил его в сторону и начал закатывать рукава. — Но, может, хочешь попробовать?

— У меня есть сила, какую ты себе даже представить не можешь.

— Мне не терпится ее увидеть.

Жюльен снова выпустил свой гламур, его когти царапали, словно взбесившееся животное. Катчер и Канон любили повторять, что вампиры на самом деле не творили магию, мы только выпускали ее. Это было побочным продуктом того, кем и чем мы были. Гламур, по этой теории, был случайной удачей.

Но этот не был никакой счастливой удачей. Он был мощный и беспощадный, и это требовало ответа.

Жюльену, может, и удалось в первый раз зачаровать Этана, но в этот раз Этан знал, что последует, и был готов. И он точно не был слюнтяем по части парапсихологии. Выражение его лица было спокойным, но он позволил распространиться своему собственному гламуру, чистому, светлому и острому, как недавно заточенная сталь.

Их магия соединилась, смешалась, потекла сквозь друг друга, как два встретившихся шторма, возрастая, поскольку их силы столкнулись, и взорвалась, выплескивая покалывающие ионы в воздух. Жюльен в расстройстве зарычал и заревел, в то время, как его магия снова прорвалась вперед. На лице Этана бисером выступил пот, но он дал отпор своим собственным гламуром, волной, которая потоком хлынула на Жюльена и сдержала его выброс.