Джо покачал головой и молча вышел. Фрэнк повернулся к Ричи.

— Послушай, ты можешь не орать и не нервничать, когда с тобой разговаривают?

— Ну а как же я должен еще с ним разговаривать? — пробормотал Ричи.

— Тихо и хладнокровно. Так, как ты, не работают. Мне в будущем году на пенсию, работать осталось несколько месяцев, а ты мне все портишь. Я не хочу, чтобы вся деревня переругалась.

— Ну и уходи на пенсию, чего ты волнуешься? Я-то не ухожу, буду работать здесь. И ты тоже должен понять, что для меня главное — это моя карьера, и гробить ее из-за чужака Лаккези я не собираюсь. Ты что хочешь мне говори, а для меня они оба — и папаша, и сынок — суки приезжие.

— Ричи, попридержи язык, ты все-таки на поминках сидишь, а не в баре. Запомни это и помолчи. — Фрэнк сел и, взяв в руки чашку, сделал несколько глотков чаю. — Чужаки они или нет, но работать мы с тобой обязаны как положено. Понятно? И вот еще что запомни — я лучше оставлю после себя висяк с убийством, чем обвиню кого-либо несправедливо и потом буду остаток жизни мучиться совестью. И не забывай, что расследование формально ведет управление полиции в Уотерфорде. То есть карьера твоя зависит не от меня, а от тебя и от того впечатления, которое ты произведешь на О'Коннора.

— Как это?

— А вот так. Результаты твоей работы скажут о том, как ты взаимодействуешь с людьми, главным образом с жителями деревни. Слушать нужно, а не бычиться; запоминать, а не орать. Иначе с тобой никто разговаривать не будет. Что в мое время, что сейчас полицию не очень-то уважают. Когда я еще был курсантом, учился в полицейской школе в Темплмуре, один из преподавателей, бывший детектив, любил нам повторять: «Если вы прошли по улице и навешали предупреждения о штрафе на все припаркованные машины, вас все станут ненавидеть. Но если вы идете по улице и ни на одну машину не навесили предупреждение о штрафе, то и в этом случае вас тоже станут ненавидеть».

— Значит, мы с тобой гниды. Все, на этом и закончим.

— Нет, закончим мы на том, что от тебя лично зависит, будут ли нас уважать или ненавидеть.

— Да мне наплевать, что обо мне подумают.

— А вот мне — нет. Потому я сначала думаю, а потом уже говорю. И тебе советую делать то же самое.

Дверь в комнату Шона была открыта. Анна подошла к ней и остановилась. Шон, одетый в широкие джинсы и футболку, спал, свесив ноги с кровати и раскинув руки по подушке. Точно так же, как и в детстве. «Да он и сейчас еще ребенок», — подумала Анна, и по щекам ее потекли слезы. Шон открыл глаза, увидел стоящую в дверях мать и, чуть вздрогнув, медленно повернулся на бок. Анна хорошо понимала его ощущения. Так всегда бывает во время пробуждения, перехода из одного мира в другой — из мира сладких грез в мир мрачной реальности. Шон закрыл лицо ладонями, немного полежал так, затем поднялся и сел на кровати, упершись в спинку и поджав ноги. Положив руки на колени, он опустил на них голову. Сердце Анны заныло. Молча она подошла к нему, обняла, прижала к себе, начала покачивать его. И вдруг Шон разрыдался, тоже совсем как ребенок. Она сидела и молчала, тихо покачивая его, а он плакал — горько, навзрыд. Что Анна могла сказать ему сейчас? Чем утешить? Тем, что та, которую он любил, молодая цветущая девушка, находится сейчас на небесах, среди ангелов, где нет ни радости, ни печали и откуда нет возврата?

— Я люблю тебя, — еле слышно прошептала Анна и погладила его по мокрым волосам. — Поплачь, дорогой, так будет легче.

Анна не знала, сколько они просидели так. Постепенно рыдания Шона начали стихать, он чуть успокоился.