Досье на Калева Воронова лежало у него на столе — толстая папка, которая росла с каждой неделей. Аналитики из Канцелярии, агенты в регионе, информаторы в кланах — все несли свои кусочки мозаики, и картина, которая складывалась из этих кусочков, была… неожиданной.

Все говорили: тиран, захватчик, угроза стабильности. Кланы требовали санкций, губернатор Громов слал панические депеши, генералы ИВР — те, что остались после провала операции, они настаивали на силовом решении.

Но Орлов видел другое.

Он изучил каждый инцидент с участием Воронова за последние месяцы и обнаружил закономерность, которую другие упускали из виду — Воронов был «реактивен». Он никогда, ни разу не нападал первым. Кланы напали на него, и он ответил. Фанатики «Рассвета» попытались его убить, и он защитился. ИВР похитила его помощницу, и он забрал её обратно.

Даже сейчас он ехал сюда не потому, что хотел власти над Северным. Он ехал, потому что какой-то провинциальный царёк разгромил его оранжерею и украл его растение.

Более того, Воронов никого не уничтожал. Чернов лишился бизнеса, но остался жив, как и лидеры региональных кланов, которые ему помогали. Фанатиков он пощадил, хотя мог стереть в порошок. Правда, Виктор до сих пор не знал, что с Тархановым и Соколовым, но был уверен, что они живы.

А чем он занимался в свободное время? Цветами. Орлов видел фотографии Воронцовска — город преображался на глазах. Новые здания, восстановленная инфраструктура, цветущие парки там, где раньше были пустыри. Он выделил деньги нищему техникуму, который никому не был нужен. Он спас Котовск от последствий, хотя мог просто уехать и оставить город гнить.

Орлова называли «Железным Канцлером» за непреклонность, расчетливость и за способность принимать жёсткие решения без колебаний. Но если бы он оказался на месте Воронова, если бы ему пришлось терпеть то, что терпел этот человек — бесконечные нападки, провокации, попытки украсть, сломать, уничтожить всё, что он строил…

Орлов бы давно взорвался. Давно начал бы отвечать ударом на удар, кровью за кровь. Это было бы логично и так по-человечески.

А Воронов — нет. Он продолжал строить свой Сад, словно всё остальное его не касалось. Словно мелкие людишки, кусающие его за пятки, были просто досадными насекомыми, недостойными настоящего гнева.

Железный тут он, — подумал Орлов. — А не я.

Он отошёл от окна и опустился в кресло для посетителей, продолжая размышлять. За его спиной Гужевой что-то бормотал, оправдания, объяснения, жалобы, но Орлов не слушал. Мэр был неважен, фоновый шум, который скоро замолкнет.

Воронов был единственным взрослым в комнате, полной детей. Единственным, кто видел картину целиком и действовал соответственно. Он тот с кем имело смысл разговаривать.

Вопрос был в том, захочет ли он разговаривать с Орловым.

После всего, что власти и кланы ему устроили.

— … и я считаю, что мои действия были абсолютно оправданы! — голос Гужевого наконец пробился сквозь размышления Орлова. Мэр стоял посреди собственного кабинета, раскрасневшийся, потный, брызгающий слюной от возмущения. — Этот выскочка залез на мою территорию! Подкупил ректора! Раздаёт деньги направо и налево, не согласовывая ни с кем! Я здесь власть, Виктор Сергеевич! Двадцать лет я строил этот город!

Орлов смотрел на него и думал о другом.

Он видел перед собой не человека, а симптом. Гнойный нарыв на теле Империи, один из тысяч таких же, разбросанных по всей стране. Мелкий князёк, возомнивший себя королём, потому что Центр слишком слаб, чтобы держать его в узде. Потому что система прогнила настолько, что такие, как Гужевой, чувствуют себя неприкасаемыми.

— Губернатор обещал мне полную автономию! — продолжал разоряться мэр. — В обмен на лояльность и… и определённые финансовые договорённости.