– Ты хоть думаешь вот этой своей головой, в чем ты через день будешь нуждаться? Хутугта твой болен, завтра-послезавтра уйдет от нас, а ты тогда куда пойдешь? К этим глупцам Бури Бухэ и Ехэ Цэрэну? Да ты с ними дня одного спокойно не проживешь, каждый день у них на уме какие-нибудь смуты, то воровство, то драка. Тебе придется идти к Таргудаю, а кому другому ты будешь нужен, подумай-ка. Но примет ли он тебя в свой курень, если ты за его спиной с темными делами связываешься? И мы, если ты от нас, кровных сородичей все время что-то скрываешь, как можем мы перед ним за тебя поручиться? Ты понимаешь это или нет?..

Алтан еще долго упрекал, увещевал Даритая и, наконец, тот окончательно сломился.

– Ладно, брат Алтан, ты не обижайся, – вздохнул он тяжело. – Отныне я буду тебе сообщать обо всем.

– Вот это другое дело, – сразу изменил повадку Алтан. – Это слова разумного человека… Знаешь, что я привез тебе в подарок, а?

– Что?

– Китайский архи!.. Скажи, чтобы принесли мою переметную суму.

В доверху набитой суме, и в самом деле, оказались немалые подарки: три разноцветных куска шелковой ткани для жены Даритая, хамниганские зимние гутулы для него самого, бронзовая чаша, украшенная кораллами и нож, остро отточенный, из зеленого камня, какие были теперь большой редкостью в здешних степях.

«К чему вдруг так расщедрился брат Алтан? – удивленно рассматривал Даритай выложенные перед ним дорогие изделия. – Что это такое важное у него случилось?»

До утра они пили привезенное Алтаном в белом глиняном кувшине прозрачное вино, крепкое как хорзо, а перед рассветом Алтан засобирался домой.

– Я не буду показываться брату Хутугте, – охрипшим, заплетающимся голосом говорил на прощание Алтан. – Он болен, а я пьян… о чем же мы с ним будем разговаривать, правильно?.. А ты, если он потом спросит, зачем я к тебе заезжал, скажи, что я просто заглянул по дороге, повидаться, и все. Степные просторы широки, а у человека много дорог, мало ли, кто как может ездить… И дай-ка мне в дорогу какого-нибудь человека. Пусть проводит меня до дома, а то это китайское вино такое, что по солнцу где-нибудь может оглушить, не хуже чем окованной палицей по лбу… или по темени…

Даритай, сидя на месте, в ответ пьяно кивал головой, из последних сил взирая на него левым глазом и уже сонно прикрыв правый.

X

Хмурым дождливым утром Бэктэр заседлал коня и, не сказав никому ни слова, поехал вниз по Онону. За последнее время делал он так уже третий раз: не спрашиваясь у Тэмуджина, отлучался от стойбища и подолгу пропадал в безвестности.

«Пусть над другими показывает свое старшинство, – решил он после их ссоры. – А я не маленький, чтобы только по его слову передвигаться по земле».

После второй его поездки Тэмуджин подошел к нему и, хмуря брови, сказал:

– Смотри, чтобы люди не увидели тебя.

Бэктэр в ответ сплюнул в сторону и усмехнулся:

– Я что, глупее тебя, чтобы этого не понимать? Указывай младшим, а меня не трогай.

Тот не стал продолжать разговор и молча прошел дальше.

На этот раз Бэктэр взял с собой еду: налил в туесок арсы и положил в суму два вареных изюбриных ребра. В двух прошлых поездках он добирался лишь до опушки тайги и там, взобравшись на возвышенность, до заката солнца смотрел в степь. Теперь же он решился выбраться вглубь степи и съездить до места прошлогоднего их куреня, где сейчас стояли айлы генигесов. Неподалеку оттуда, вдоль излучины реки тянулась длинная полоса густого тальника. По нему он рассчитывал добраться поближе к юртам и из-за кустов посмотреть на людей.

«Наверно и девушки у них есть, – теплил он в груди сокровенную надежду.