— Галина Андреевна, так за что вы мужа жизни лишили? Бил, что ли, вас или пил, или и то и другое? — допытывалась красавица Алеся, в приступе хохота держась за правое ухо.

— Опостылел хуже горькой редьки, — не дождавшись ответа от мрачной старушки, предположила, смеясь, толстуха.

— Кабы опостылел мужик, не стала бы столько лет терпеть, — возразила, вытирая слезу от чрезмерного смеха, Алеся.

— Так не просто терпела, прощала каждый раз, — уточнила толстуха.

— Зачем? — не удержалась Татьяна, выглянув в изумлении с верхних нар, да так, что чуть было не очутилась на полу.

— Соскучилась!

— Неужто думала, что перестанет бить? — истерично загоготала малолетняя наркоманка, закуривая очередную сигарету.

— Молодежь нынче продвинутая. И когда ты, Верка, успела познать все прелести взрослой жизни? — отреагировала на последнюю реплику любительница армянского коньяка.

Однако, сколько бы ни перемалывали косточки траурной даме в наглухо завязанном на затылке платке (в былые времена таким образом носили головные уборы селянки на жатве), Галина Андреевна молча и размеренно тянула разноцветные нитки с иголкой, вышивая гладью икону святой Девы Марии. Тонкие морщинистые пальцы ее ловко сновали взад и вперед, периодически меняя колер нити и, когда та заканчивалась, завязывали узелки на изнаночной стороне изделия.

— Ее рукоделие и впрямь выглядит как самое настоящее произведение искусства, — с восхищением оценила Татьяна.

— Этот талант у старушки только в заточении и открылся, — подсказала Алеся.

— Раньше она рисовать вообще не умела, — позавидовала Верка.

— Фантазии вышивки говорят не только про неожиданно открывшийся талант, но и про психическую неуравновешенность, — с горечью подытожила толстуха, уверенная в своей исключительной адекватности. — У Галины Андреевны была психиатрическая экспертиза — ее признали частично вменяемой.

— Как это? Разве такое возможно? — удивилась Татьяна.

— У нас все возможно, — с самодовольной уверенностью произнесла Алеся, умело нанося яркий лак на ухоженные округлые ногти.

Через минуту молчания Татьяна, пытаясь по-прежнему подумать о своем, вдруг спросила:

— Алеся, можно ли быть любимой и счастливой на зоне?

— Можно.

— Как?

— Когда знаешь, что родители и дети дома и как они тебя любили раньше, так любят и сейчас, не отказываются.

— У тебя дети?

— Да. Двое.

— Сколько им?

— Старшему двенадцать с половиной, младшему — четыре года.

— Как же твоя семья восприняла то, что случилось?

— Все были в шоке, я была любимицей в семье, такого никто не ожидал. Я и сама не думала, что на такое способна.

— Этот год тяжело дался?

— До сих пор до конца не осознала. Как была спокойная и терпеливая, так и осталась.

Когда Татьяна услышала историю про детей арестованной убийцы, которых отныне воспитывают престарелые бабушка и дедушка, ей стало не по себе. Она наконец отвернулась к стене и смогла погрузиться в раздумья, где превалировало непреодолимое желание выбраться из изолятора и исчезнуть из поля зрения внутренних органов если не навсегда, то на бесконечные десятки лет. Если Татьяна и потеряла законного мужа, то Маришку с Володей потерять не может ни в коем случае.