— Вот сейчас преступность разгуляется, если лучшие кадры уголовного розыска взяты под стражу! А по какой статье? — отозвался Беня.

— Нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть.

— Вот это да! Били, стало быть, — предположил сиделец.

— Зачем? Я ни в чем не виноват. Если и виноват, то перед своими пацанами, которым ничем не смогу помочь, да перед их родителями. Парни, в принципе, готовы к лишению свободы. Их поражает другое — сопутствующее обвинительному приговору лишение воинского звания, поскольку присягу никто из них ни в чем не нарушал… Пойми, Беня, если бы я ударил, неужели невиновных ребят за собой потянул бы в тюрьму? И любой из нас! Мы работаем, живем вместе. Собрались бы и сказали друг другу: слушай, парень, если ты ударил, давай отвечай, причем здесь мы? Но мы знаем, что не били, не трогали, что же вы предлагаете оговорить людей?

К марту солнце редко наведывалось в камеру. Потом и вовсе ушло. Иней на оконной решетке почернел, стал совершенно скучным, потому что от приближающейся весны веяло грустью. К тому же часы и дни в следственном изоляторе текли предательски медленно. Денисов ходил из угла в угол, размышляя о том, почему третий месяц нет результатов очередной экспертизы. Никаких допросов и следственных действий. Вот за железной дверью послышались осторожные шаги, маленькое окошко бесшумно отворилось, показался огромный зоркий глаз конвоира — за капитаном всегда подсматривали и подслушивали. Потом шаги стихли. «Ничего нового…» — подумал Игорь Михайлович, наклонился к исхудавшему матрацу, вытащил пухлый белый конверт, раскрыл последнее письмо от жены Любушки, про себя прочитал несколько строк, затем решительно и гордо откинул голову назад и замер в созерцании паутины на сером потолке под сводом замка Пищалло.

— Михалыч, — тихо позвал Беня, — ты просил о встрече. Малява пришла, сегодня за тобой придут, не дрейфь, все будет норм…

— С чего это мне бояться? Не в таких окопах сидели…

И правда, глубокой морозной ночью железная дверь отворилась, в сонной тишине капитан накинул рубашку и вышел в ослепляющий с непривычки коридор, где встретился с высоким пузатым вертухаем, который тут же завязал ему глаза плотной черной повязкой со словами:

— Без обид, Денисов, ты не должен запомнить путь, чтобы завтра подумал, что все приснилось.

Крупный надзиратель взял подследственного милиционера за руку и повел вглубь коридора, и они медленно спустились в подвальное помещение, чтобы двинуться в неизвестном направлении. Шли молча. В темноте от плотно прилегающей повязки и окружавшей капитана гробовой тишины он ступал то в хлюпающую лужу, то на тонкий лед, скользкий и хрустящий; от долгого и таинственного пути веяло промозглым холодным ветром, отчего увлажнился нос и потекли слезы.

Примерно через полкилометра дороги (а по ощущениям арестованного километра два, не меньше), неуклонно понемногу ведущей вниз, ветер стих и Денисов, наконец, почуял дыхание тепла, услышав, как отворяются двери. И он, близкий от стука лязгающих зубов к лихорадке, дрожащими от холода руками с позволения конвоира снял плотную повязку и зажмурился от яркого света догоравших свечей, оплывших и текущих по раскаленным подсвечникам. В совсем не походившей на камеру комнате, по стенам которой висели тяжелые темно-бордовые бархатные занавесы, зверски пахло вкусными яствами. В центре, уютно устроившись на пухлых подушках, как настоящий падишах, на мягком диване сидел немолодой коротко стриженный человек в белом костюме с черной бабочкой.

— Ну здравствуй, капитан! — сочным бархатным баритоном молвил авторитетный гражданин. — Ты просил о встрече, вот он я! Садись, откушай с дороги. Шампанского? Коньячку для сугреву?

— Так ты и есть Корень, то есть Корнев? Спасибо, не откажусь от рюмки коньяка.