– В чем не виноваты? – спросил я.

– Они не знают, как стать такими же, как ты.

– Я и не хочу этого. Я не какой-то там…

– Да, – сказала она, встала на колени рядом со мной и положила руку на грудь. – Ты такой. Хватит делать вид, что в тебе нет ничего особенного, Фалькио. Из-за этого все остальные чувствуют себя полнейшим ничтожеством.

Я подумал, что прежде Дариана пыталась мне это объяснить, а еще Брасти. Тысяча чертей, кажется, все меня уже предупреждали.

– Чтобы быть таким, как я, не обязательно стремиться к тому, чтобы тебя убили, Валиана. На самом деле, меня еще ни разу не убили.

– Хоть ты и пытался, – сказала она.

– Это не…

Она подняла руку.

– Я знаю и не пытаюсь умереть, честное слово. Но я хочу, чтобы моя жизнь имела смысл. Я хочу быть… Даже не знаю. Храброй. Героической. – Она дерзко улыбнулась. – А ты единственный пример, который есть у меня в этом ужасном мире. Так что, нравится это тебе или нет, я буду жить в соответствии с именем, которое ты мне дал. – Она подалась вперед и порывисто меня обняла. – Я Валиана валь Монд, черт подери, и пусть все с этим считаются.

Я тоже ее обнял. Наверное, выглядело странно, потому что мы стояли на коленях и сжимали друг друга в объятиях над телом мертвого рыцаря.

– Что ж, тогда нам всем не поздоровится, – сказал я.

На меня вдруг навалилась тяжесть всего, что произошло; во время пожара и драки меня подстегивал страх того, что безумный рыцарь утащит детей за собой в ад, – теперь этот ужас накатил на меня, и мне больше не нужно было притворяться, что я способен с ним справиться. По щекам полились слезы, я попытался что-то сказать, но из груди моей вырвалось лишь рыдание.

Святые угодники, я ничем не лучше тех малышей на крыше, парализованных страхом и позабывших обо всем. Все последние годы я гонялся за собственной смертью и благодаря ните и параличу с каждым днем приближался к ней.

– Не хочу умирать, – прошептал я.

Мы провели ночь в Гарниоле, в постелях тех мужчин и женщин, которые погибли во время битвы. Не знаю, отчего нас так разместили: либо из обычной практичности, либо потому, что гарниольцы хотели нам напомнить, что нам не удалось спасти сорок трех жителей деревни.

Я проснулся со знакомым онемением во всем теле и не смог пошевелиться. Я не чувствовал кожи и пальцев на руках и ногах. Глаза мои не открывались, и мир казался безгранично серым. Впервые я воспринял свое положение как приятный сюрприз, ибо на следующее утро после драки обычно ноют ушибы и ссадины и тело скручивает болью. Нита уберегла меня от тягостных ощущений, и на мгновение я испытал настоящее блаженство… Но почти сразу ощутил жжение в груди и неприятную пустоту в легких и понял, что не могу вдохнуть. Дело было не столько в легких, сколько в разуме, который не подавал им сигнала, что в них нет воздуха.

Дыши, сказал я себе, хотя понятия не имел, как заставить себя сделать это. Дыши! Казалось бы, какая простая вещь, но ведь мы просто не задумываемся, сколько всего нужно для этого.

В глазах, еще закрытых, замелькали вспышки света. Нет, попытался прокричать я, только не сегодня. Я еще не готов. Прошу!

Что-то надавило мне на грудь и отпустило. Может, у меня получилось? Дыши! Работайте, глупые легкие. Дышите!

Я услышал какое-то захлебывающееся шипение, но звук показался слишком резким, словно кто-то скреб железом о камень, и тут я почувствовал, как меня затопило воздухом. С этим звуком открылось мое горло, и легкие втянули воздух. Веки затрепетали и открылись. Надо мной стоял Брасти, положив обе руки мне на грудь.