– Нет-нет, первый кантор, сбежать не выйдет, – сказал Герин.

Дариана поднесла к моему носу синий пузырек, и я тут же очнулся, и боль мгновенно усилилась в миллионы раз.

Почему я больше не кричу, подумал я, но тут же смутно понял, что это не так: просто голос мой настолько охрип, что получалось выдавить лишь сиплый шепот, словно ветер шуршал опавшей листвой. «Нет преступления в том, что ощущаешь страх, но нет и доблести в признании его».

– Мне скучно, – просипел я. – Почему бы вам просто не убить меня?

– Плач состоит из девяти смертей, Фалькио. Пора бы уже понять, что суть его не том, чтобы умертвить тебя. А в том, чтобы целиком и полностью уничтожить.

– И сколько я уже прошел? – спросил я и поглядел на трубадуров. Нера наблюдала за мной, сжав челюсти – словно для того, чтобы просто смотреть на меня требовалась вся сила воли. Она плакала.

– Мы все еще на третьей смерти, – сказал Герин. – Продолжим?

На четвертый день я попытался перестать дышать, а когда не вышло, откусить себе язык. Когда я смог наконец-то открыть глаза, все казалось мутным и я не мог ничего разглядеть. Мир превратился в туман, сотканный из серых пятен с красными щупальцами, которые тянулись ко мне, забивались в нос, рот, даже уши.

Я попытался вспомнить рассказы о стариках, которые теряли своих жен, а потом, без всяких видимых на то причин, умирали во сне. Просто прекращали жить. В будущем им не оставалось ничего, кроме одиночества, поэтому их сердца переставали биться. Словно пьяный болван или безумец, я умолял свое сердце. Остановись, говорил я. Твоя жена умерла. Король умер. Страна умерла. Мир превратился в тюремную камеру.

– А-а! – раздался голос Герина. – Вижу, ты очнулся. Очень мило с твоей стороны, что это не заняло все утро. Возможно, мы в самом деле совершили ужасную ошибку и ты наслаждаешься болью?

Прекрати биться. Остановись.

– Продолжим?

Безумие. Безумие – вот ответ. Я пытался заставить себя умереть, но как же это глупо. Уловка болвана. Ты не можешь заставить себя умереть.

Сумасшествие – вот выход. Безумцы не чувствуют боли – вернее, чувствуют, но не осознают ее. Они кричат, стонут, смеются, хихикают, пускают слюни, глотают их и делают все то, что и прочие люди, но не понимают этого.

Как выяснилось, понимание и стало самой большой из моих проблем.

Я знал, какой сейчас день – четвертый, – и помнил, что предстоит еще пять, прежде чем они убьют меня. В этом и заключалась проблема.

Как же я нуждался в безумии.

– Доброе утро, – сказал Герин.

Глаза мои открылись, и я увидел, что он смотрит на меня. В животе все скрутилось от одного только взгляда. Ни лицо его, ни тело, ни единый волос не изменились, но что-то появилось в нем такое, от чего руки и ноги мои затрепетали и слезы навернулись на глаза. Глупец, которого люди называли Фалькио, попытался выдержать его взгляд, словно от этого могло стать лучше.

Болван.

Я заставил себя отвернуться и увидел, что женщина-бард все еще стоит, привязанная к дереву. Губы ее двинулись, складываясь в слово.

Борись.

Я не сразу понял, что она имела в виду.

Борись.

Бороться с чем, подумал я.

– Готов к продолжению?

Глаза ее округлились, и я удивился, почему ее так пугает эта простая фраза: в конце концов, Герин произносил ее каждый день с тех пор, как они схватили меня.

А затем я понял, что ее так напугало.

Это не Герин произнес. Я.

Мне в рот что-то вставили, какое-то металлическое устройство, которое удерживало челюсти в раскрытом состоянии.