— Да.

Лукас почесал в затылке. Ему не нравилось работать с напарником: иногда он заключал сделки, при которых не нужны лишние свидетели. Но Лили была из Нью–Йорка и вряд ли могла доставить ему неприятности.

— Ладно. Я оставил машину вон там.

— Все говорят, что у вас самые лучшие связи в индейском сообществе, — сказала женщина, когда они шли к машине.

Дэвенпорт не сводил с нее глаз и споткнулся на неровном асфальте. Она ухмыльнулась, но продолжала смотреть прямо перед собой.

— Я знаком примерно с восемью индейцами. Может, их десять. Но не больше, — ответил Лукас, когда пришел в себя.

— Но это же вам удалось узнать про фотографию из газеты, — заметила она.

— Просто у меня был парень, которого я сумел прижать.

Лукас сошел с тротуара и обошел капот «порше». Лили шла за ним.

— Хм, вам сюда, — сказал он, показывая на пассажирскую дверцу.

Она удивленно посмотрела на автомобиль.

— Это ваша машина?

— Моя.

— Я думала, нам на другую сторону улицы, — проговорила Лили, возвращаясь на тротуар.

Лукас сел за руль и открыл для нее дверь. Она забралась внутрь и пристегнула ремень.

— В Нью–Йорке мало кто из копов осмелится ездить на «порше». Иначе все будут думать, что они нечисты на руку.

— У меня есть собственные деньги, — сказал Дэвенпорт.

— И тем не менее не было никакой необходимости покупать «порше», — прямо сказала она. — Вы могли выбрать хорошую машину за десять или пятнадцать тысяч, а оставшиеся двадцать или тридцать отдать на благотворительность. Например, «Малым сестрам бедняков».[8]

— Я об этом думал, — сказал Лукас, сделал запрещенный разворот и помчался на скорости сорок миль в час в деловой зоне, где было разрешено только двадцать пять. — И решил, что пусть катятся ко всем чертям.

Лили откинула назад голову и громко рассмеялась. Лукас ухмыльнулся и подумал, что у нее, конечно, имеется пара лишних фунтов, но, может, это не так уж и плохо.

Они отправились в Индейский центр и показали там фотографии. Двоих мужчин знали в лицо, но не по именам. Никто не мог сказать, где они живут. Лукас позвонил Андерсону и сообщил, что им удалось выяснить, тот обещал позаботиться, чтобы снимки были повсюду.

Они вышли из Центра и заглянули в дом, населенный по большей части индейцами, где Дэвенпорт знал двоих стариков, работавших сторожами. Но они не сказали ничего нового. А их враждебность, казалось, можно было потрогать руками.

— Они не любят полицейских, — сказала Лили, когда они вышли на улицу.

— Здесь никто не жалует копов, — проговорил Лукас, оглянувшись на обветшалое здание. — Когда они нас видят, мы по большей части эвакуируем их машины, оставленные на зиму. Они нас не любят, но, по крайней мере, не настроены против нас. Но сейчас тут кое–что другое. Теперь они именно против.

— Возможно, у них есть на это причины, — сказала Лили.

Она смотрела в окно на группку детей, сидевших на крыльце разваливающегося дома из вагонки.

— Дети должны сейчас быть в школе. Все это самые настоящие трущобы, только чистые. Улицы убирают дважды в неделю, а люди погрязли в нищете.

Остаток утра они провели, показывая снимки индейцам, которых знал Дэвенпорт. Лили оставалась у него за спиной, почти ничего не говорила, изучала лица людей, слушала, а они с любопытством поглядывали на нее.

— Они думают, что вы, возможно, индианка или метиска, но не уверены, пока не услышат ваш голос, — сказал Лукас между остановками.