Когда все коты умерли от чумки — а она мгновенно косит кошачье племя, — смертельно больной Фесслер удалился в амбар и там в одиночку вел неравную борьбу с недугом; но когда смерть уже почти настигла его, он, шатаясь, превозмогая боль, вышел из своего убежища и свалился под моим окном, где на следующее утро и нашли его тело. Казалось, в последние минуты жизни он вполне осознанно, а не инстинктивно, искал помощи у человека.

Остальные коты умирали, забившись подальше в укромные уголки. Один черный котенок поправился, но был настолько слаб, что не мог стоять. Мой кузен застрелил кролика, разрезал его и решил накормить котенка сырым мясом. Малыш уткнулся в теплое мясо и съел столько, что даже большой кот разорвался бы от такого количества. Потом он повернулся на бок, улыбнулся ясной человеческой улыбкой и погрузился в смерть, словно заснул. Я не однажды видел, как умирает животное, но никто из них никогда не умирал более спокойно и довольно. Мы с кузеном похоронили котенка вместе с его братьями и сестрами, погибшими от чумы, и произвели в его честь салют. Хорошо бы и моя смерть была такой же легкой!

Живет на свете одна кошечка — настоящая кошка-феникс, бросившая вызов смерти и поднимающаяся из руин целой и невредимой, и всякий раз со свежим горланящим приплодом.

Она была большая и пестрая — некая беспорядочная смесь белого, рыжего и черного. Голова у нее была темная, поэтому ее звали Черномордочка. Как только начался повальный мор кошек, она исчезла, и я предположил, что она тоже поражена болезнью и удалилась умирать в кусты. Но я ошибся. После того, как последний из ее друзей отправился к праотцам, после того, как оскверненные места их сборищ были очищены временем и стихиями, Черномордочка вернулась домой. Вместе с ней пришел выводок длинноногих котят. Она оставалась на ферме до тех пор, пока не пришло время отнимать детенышей от груди, а потом опять исчезла. Вернулась она через несколько недель, и вернулась одна.

Я снова начал собирать вокруг себя кошек, и пока жил на ферме, таинственная чума возвращалась не раз и уносила их с лица земли. Но Черно-мордочки чума так и не коснулась. Каждый раз перед началом повального кошачьего мора она таинственно исчезала и возвращалась, лишь когда последний кот умирал и опасность больше не грозила. Это повторялось так много раз, что не могло быть простым совпадением. Каким-то известным ей одной образом она избегала роковой участи своих сородичей.

Она была молчалива, скрытна, отягощена таинственной мудростью, более древней, чем сам Египет. Она не воспитывала своих котят поблизости от дома. Думаю, она понимала, что в густонаселенных местах всегда подстерегает какая-то опасность. Как только котята были в состоянии позаботиться о себе сами, она уводила их в лес и оставляла там. Как это ни покажется странным, никто из них никогда не возвращался на ферму, с которой Черномордочка их уводила, но вся округа прямо-таки наводнилась «дикими» кошками. Ее сыновья и дочки обитали в населенных москитами низинах, в колючих кустарниках и среди кактусов. Некоторые поселились в жилых домах и стали прославленными мышеловами; но большинство оставалось неприрученными охотниками и убийцами, пожирателями птиц, грызунов, молодых кроликов и, подозреваю, цыплят.

Таинственная Черномордочка появлялась ночью и ночью исчезала. Она вынашивала котят в дремучих лесах, приносила их в цивилизованный мир, чтобы они были в безопасности, пока совсем малы и беспомощны, и возвращала в лес, когда они подрастали.

Проходили годы, и ее возвращения становились все реже и реже. В конце концов, она даже перестала приносить свои выводки на ферму, а растила их среди дикой природы. Ее звала первозданность, и этот зов был сильнее стремления к легкой жизни в лени и неге.