Однажды, когда Говард, знакомясь с мексиканской кухней, с наслаждением поглощал тортильи и пил испанское вино, ему в голову пришла самая замечательная в его жизни идея. Он решил написать серию фантастико-приключенческих рассказов из жизни первобытных людей (не похожих на рассказы о Кулле), для которых ему не требовалось бы использовать точные исторические факты.

На этот раз он задумал создать подробную карту и сочинить историю выдуманного им мира, прежде чем браться за сами произведения. Также Говард решил набросать в общих чертах биографию главного героя доя того, чтобы было видно, как изменяются его представления о жизни и поведение по мере того, как он становится старше.

Говард всегда с трудом придумывал подходящие имена для своих героев, поэтому часто просто слегка изменял имена исторических персонажей или географические названия. Он писал: «Если произошла какая-то катастрофа, уничтожившая существующую цивилизацию, то сохранившиеся легенды и предания про ее былое величие вполне могли превратиться в те удивительные сказки, которые дошли до нас».

То есть ему нравилось думать, что имена, употреблявшиеся в древности и в средневековье, произошли от тех, которые носили его доисторические герои. Тем самым он утверждал, что следы некоей древнейшей цивилизации были уничтожены в результате вторжения или катастрофы и сохранились лишь в мифах и легендах.

Когда Говард закончил работу над эссе под названием «Хайборийская эра», где изложил историю выдуманного им периода, он послал копию Лавкрафту. Тому не понравились придуманные Говардом имена и названия, но все же он отослал эссе издателю популярного журнала для любителей кино, спорта и светских сплетен, вложив в конверт сопроводительное письмо:

«Дорогой Уоллхейм!

Наш Боб Два Ружья говорит, что хочет предложить кое-что в твой журнал; я очень надеюсь, что ты сможешь это использовать. Это действительно великолепная вещь! Из всех, кого я знаю, у Говарда самое потрясающее чутье на трагизм „исторических“ событий. Он обладает поистине панорамным видением, охватывающим развитие и взаимодействие рас и народов на протяжении длительного периода, и его рассказы вызывают чувство неподдельного восторга. Это чувство еще более усиливают приемы, в свое время примененные Стэплдоном в его „Последних и первых людях“.

Единственный недостаток этих рассказов — неистребимое стремление автора почти без изменений использовать те имена и названия, которые фигурировали ранее в истории и вызывают по этой причине вполне определенные ассоциации. Во многих случаях он делает это намеренно — основываясь на теории, будто все знакомые нам имена дошли до нас из того самого древнего мира, о котором он пишет, — но такие предположения недопустимы, так как мы точно знаем происхождение множества исторических названий и не можем принять предложенную им этимологию слов. И я, и Хоффман Прайс пытались спорить с ним, однако без всякого результата. Единственное, что тут можно сделать, — принять предложенные им названия, смотреть на слабые места сквозь пальцы и быть чертовски благодарными за то, что у нас появился сборник древних преданий, столь сильно похожих на реальные исторические события. Без сомнения, из всех пишущих для журналов авторов Говард обладает самым живым, самым энергичным стилем; его сюжеты необыкновенно динамичны, что является признаком (хотя сам он стал бы это отрицать) истинного художника. В отличие от обыкновенных писак он вкладывает в свои произведения душу.

В придуманных Говардом именах действительно есть какая-то — лингвистическая наивность-; иногда они даже повторяются, но тем не менее многое оправдывает использование в рассказах о Конане имен из мифологических и исторических источников.