На прощанье она меня перекрестила… Что ж, в бога я не верю, но, возможно, прозрачная тень креста, вычерченного этой крошечной рукой, поможет мне искать. Здесь неподалеку; мимо этого отеля наверняка проходил в последнее время Иван Францевич, тут пролегает путь, который проходят все пенсионеры Агапова тупика: через квартал отсюда, в сером доме, где на запущенном балконе растет худосочная березка, на первом этаже находится почта; здесь все наши старики получают пенсию. В прежние годы я несколько раз провожала учителя до почты. Тогда отель еще строился, отгородившись от мира глухим массивным забором, ритмично проштемпелеванным через каждый метр фирменным клеймом какой-то очень известной строительной кампании — то ли австрийской, то ли итальянской, то ли турецкой.

Теперь на месте забора паркинг. А на ступеньках прогуливается швейцар — он торчит туг с утра до ночи.

Возможно, он видел пожилого хромого человека.

6

Когда-то на этом месте был скверик; узкие дорожки извивались между пышной сиренью и сходились к обширной клумбе, в центре которой рос массивный каменный цветок лепной вазы — такие цветы культивировались прежде в парках культуры и отдыха, и Бог знает, какими ветрами бетонное семя занесло его сюда с тех плантаций, где вдоль аллей стояли гипсовые гребцы, копьеметатели и пионеры с горнами… Здесь было тихо и темно — детям под нашим старым добрым небом этого вполне хватало; собирались здесь по вечерам — сидеть на лавочках, дышать свежими запахами и обниматься. Отель подмял под себя все прежнее: сквер, лепную вазу, сутулые лавочки, на которые волнами накатывала сирень, — ах, как хорошо было тонуть в этих темных пахучих волнах! Я принюхалась, отметила про себя:

ВСЕ АРОМАТЫ ФРАНЦИИ

В ОДНОМ НАБОРЕ!

…и порыскала взглядом: от кого бы могли исходить ароматы такой плотности?

По сверкающей лестнице нисходила азиатская женщина средних лет в невероятно белоснежном пиджаке. В стороне от парадного подъезда стоял полный мужчина со щеками такой восковой спелости, что в них хотелось впиться зубами, как в мягкую, сочащуюся янтарным соком грушу, — что-то в его позе было неловкое; уронив левое плечо, он пытался нащупать что-то в кармане. Смысл позы расшифровать оказалось нетрудно: в глубинах просторных брюк совершенно автономно от взгляда, скользящего по лакированному паркингу, от выражения лица, от правой руки, в которой быстро тлела сигарета, происходило характерное шевеление — мужики имеют обыкновение, впав во внезапную задумчивость опускать руку в карман… Внезапно за спиной моей возник звук — оглушительный! — если брать во внимание его природу… (во всяком случае, нужно обладать большим талантом и навыком, чтобы исторгать из себя подобные густо-басовые рулады).

Эта женщина с тщательно отштукатуренным лицом бухгалтера совместного предприятия прохаживалась на углу паркинга и жевала что-то продолговатое, полуочищенное от кожуры блестящей обертки; старик Корсаков тут бы не смолчал:

СОЧНАЯ МЯКОТЬ КОКОСА

И ВОСХИТИТЕЛЬНЫЙ МОЛОЧНЫЙ

ШОКОЛАД СОЗДАЮТ ПОИСТИНЕ

НЕПОВТОРИМЫЙ ВКУС…

БАУНТИ — ЭТО РАЙСКОЕ НАСЛАЖДЕНИЕ!

…подавив икоту, я присмотрелась к обладательнице столь нетривиального таланта… А что, ее дедушка мог вполне иметь красивые льняные волосы и прекрасное рязанское лицо.

– Слушайте, — спросила я. — Ваш дедушка, часом, не служил в Конармии? Там был один боец, который восхитительно умел вот так развлекать ратных товарищей… Называлось это, кажется, "орудие номер два нуля, крой беглым".

Она продолжала жевать и трубить, совершенно не смущаясь собственной неосторожностью; больше того, она продолжала, даже встретившись со мной взглядом.

Глаза у нее были карие — красивые, спокойные и глупые.