– Катись ты, — парировала она, заканчивая на высокой ноте; скомкала фантик и пульнула серебряным шариком в меня; я увернулась, и маленький снарядик вприпрыжку понесся к ногам грушеголового господина, невозмутимо продолжавшего свои потаенные массажные пассы. Я, было, подумала посочувствовать: "Вам трусики жмут?" — однако вовремя прикусила язык: не ровен час, меня здесь еще поколотят.

Швейцар в зеленой униформе, расшитой золотом, напоминавший генералиссимуса, переломившись пополам (в нем, как минимум, два метра роста), учтиво объяснял что-то на вполне приличном английском японской женщине; та слушала и бессмысленно улыбалась — не кому-то конкретному, а в пространство. Уличный генералиссимус производил впечатление подростка: патологическая худоба, подчеркнутая баскетбольным ростом, смуглое, скорее даже закопченное узкое лицо — точно только-только прибыл сюда с берегов самого синего в мире Черного моря, где можно расслабиться, разомлеть на солнце и не думать о том, что мама тебя только затем и произвела на свет, чтобы ты в идиотски-пышной ливрее торчал под козырьком отеля, кланялся богатым самураям и рассылал во все стороны лакейские улыбки.

Я поинтересовалась: что он заканчивал — ИнЯз или Институт международных отношений?

– Вам нечем заняться? — он быстро, профессионально осмотрелся, бегло оценил мою внешность и сдержанно кашлянул в кулак — намекая, по всей видимости, что присутствие здесь, на огороженном столбиками пространстве, людей вроде меня не вполне уместно.

Заняться? Отчего же нечем; я занята, мы играем в прятки; один пожилой человек так замаскировался, что я никак не могу его отыскать…

– Хромой такой… Левая нога в ортопедическом ботинке. Не видели?

Поразительно — он видел и запомнил.

Он запомнил благодаря какой-то странности… Ах да, он был очень бедно одет, и вообще производил впечатление полунищего, однако при этом на ходу жевал шоколадную конфетку — что-то из известного семейства, где "толстый-толстый слой шоколада".

Ой, не нравится мне все это… Безденежный старик, все последнее время едва-едва сводивший концы с концами, раскошеливается на "сникерсы" или что-то в этом роде?

– Он задал мне тот же вопрос… — швейцар стыдливо отвел глаза. — Насчет института. И еще спросил — не грустно ли все это.

Понимаю… Узнай Иван Францевич, что я фарцую газетами, он бы меня по головке не погладил.

– Один совет… — я потянула молодого человека за рукав, понуждая его наклониться. — Не тяни гласные без разбору. Это все-таки язык Шекспира, а не бабл-гам.

– Да-да, — согласился он, — "пишется Ливерпуль, а читается Манчестер"… Я за этим послежу, — зыркнув по сторонам, он вытащил из кармана крохотный продолговатый пенальчик, дал ему в лоб щелбан; предмет выплюнул плоскую пластинку.

– С собой? — сглотнув слюну, спросила я.

Он расхохотался. Ах, да…

РИГЛИС ПЕРМИНТ –

ВОЗЬМИ С СОБОЙ ИСТИННУЮ СВЕЖЕСТЬ.

7

Что за прелесть — водить в Агаповом тупике; идти дозором по этим дворам, прислушиваться, принюхиваться, приглядываться — непременно взбодрит тебя какое-нибудь свежее впечатление: на этот раз оно явилось мне в виде татарки Раи, нашего дворника, средних лет женщины с румяным лицом, очень хорошо сохранившимся от здорового, наполненного физическим трудом на воздухе образа жизни; опираясь на метлу, она с тоской и грустью взирала на помойку.

Железные контейнеры, как всегда, были доверху завалены пустыми толстобокими бутылками; еще совсем недавно, может быть даже вчера, наполненные любимым напитком туземцев Огненной Земли.