ТЕЛЕФОННЫЕ АППАРАТЫ "СОНИ",

ХАЙ БЛЭК ТРИНИТРОН,

ТЕЛЕФОНЫ ФИРМЫ "СОНИ" –

ВЕСЬ. МИР У ВАС В КАРМАНЕ!

— она ответила в том смысле, что и без указанных аппаратов у фирмы в кармане — пусть не весь мир, но добрый его кусок.

– А провод у вас длинный?

Длинный, сообщила секретарша, метра три.

Я сокровенно притушила голос и попросила: ну, так будьте любезны, госпожа, засуньте его себе в задницу — и повесила трубку. Выждала минут пять, перезвонила и строго приказала: теперь можете вынуть.

Минуты через три раздался звонок.

– Развлекаешься? — спросил Федор Иванович. — Ты ничуть не изменилась.

– Как ты догадался? У тебя телефон с определителем?

– Естественно, но определитель в данном случае ни к чему. В этом городе есть только один человек, способный позволить себе такого рода идиотские шутки! Впрочем… — он помолчал, — нет, не один, а два. Еще твой горнолыжный приятель Панин. Как он там, еще не сдох? Мусорщиком работает?

Нет, не мусорщиком. Время от времени подрабатывает частным извозом — родитель его умер года четыре назад, если не ошибаюсь, и оставил сыну машину. Свою теперешнюю профессию он толкует, на мой вкус, несколько глубокомысленно: извоз — это своего рода внутренняя эмиграция — он не желает участвовать "во всем этом идиотизме". Милый, старый Панин… Говорят, часть животных впадает зимой в спячку и пребывает в состоянии анабиоза до первого тепла. Мы с милым другом детства "животные-наоборот" — погружаемся в анабиоз в течение трех времен года, когда не лежит снег. Стоит первому снегу улечься в Крылатском, как мы тут же собираем лыжи, пакуем рюкзаки и движемся на природу — "открывать сезон". Открытие сезона — это торжественное, ритуальное мероприятие; пару раз мы спускаемся с горок, а потом катим к огромному дереву, торчащему посреди склона.

– Лыжи плохо едут, — объясняет Панин. — Надо смазать! — и лезет в рюкзак. Последние пятнадцать лет Панин в качестве смазки, радикально улучшающей скольжение, применяет портвейн. Прошлое открытие сезона прошло настолько душевно, что милиционер в метро заметил моему лучшему другу: "А вам, товарищ лыжник, предстоит добираться наземным транспортом!"

Я хотела пожелать Федору Ивановичу на прощание что-нибудь душевное, однако мой бывший муж предусмотрительно повесил трубку.

Едва я успела нажать на рычажок, как туг же раздался очередной звонок.

Это был Зина.

– Охотник ты, — пожурила я его, — но где же дичь? Где куропатка или сыч?

– Это стихи?.. А что дальше?

О, дальше просто великолепно:

Мы славно выпьем под сыча

Зубровки и спотыкача.

"Спотыкача" Зина мне не гарантирует, но что-то вроде сыча отведать можно…

– Давай поедем куда-нибудь. Перекусим.

Он подъехал через полчаса на изношеной "шестерке" сугубо "литературного" оттенка. Литературным я называю цвет "сиреневых сумерек" — в природе такого оттенка нет — его придумали писатели, а они, как известно, страдают легкой формой дальтонии — не все, но многие… Наблюдая за ним из окна — он запирает дверцу, по привычке пинает носком ботинка колесо, медленно поднимает лицо, видит меня, расплющившую нос об оконное стекло, — я с удивлением отметила: у меня есть впечатление, будто мы знакомы сто лет; и странно, что в паспортах нет соответствующих штампов… Во всяком случае, если он сейчас присядет на диван и заметит, что пора бы уже приступить к исполнению супружеских обязанностей, я отнесусь к его словам с тем послушанием и спокойствием, с каким выслушала бы тривиальный бытовой намек — ну, скажем, на то что в мойке с вечера лежит груда грязной посуды.