– Мы кого-то ждем? — спросила я, глянув на часы, встроенные в приборный щиток; до начала оставалось пятнадцать минут.

Подъехал какой-то чудовищно расфуфыренный "кадиллак"; под дождь выскочил молодой человек с двумя зонтами. Зонты он взорвал у задней дверцы и сопроводил господ в смокингах до театрального входа.

Впопыхах — пока нервничали, дожидаясь билетершу, нарочито медленно надрывавшую билеты, бежали в раздевалку, а потом меж кресел, по ногам! — добирались до своих мест — в каком-то из отрезков этого бега мне удалось краем глаза зацепить афишный лист и слизнуть с него взглядом увесистое основательное слово.

Стриндберг.

Что ж, пусть будет — плэй Стриндберг! — я успокоилась. Очень хорошо, что не Погодин, не Шатров или Розов; значит, на сегодняшний вечер мы избавлены от туземного драматического занудства или занудного драматизма — не знаю уж, чего в пьесах, сделанных на материале Огненной Земли, больше…

Стриндберга представляли люди с какими-то восточными лицами; тронув соседку за острый локоть, я поинтересовалась на этот счет, и мадам шепотом объяснила мне, что это какая-то немосковская труппа (кажется, из братской и солнечной Армении), что мы смотрим "Ночь невинных забав" и что дети до шестнадцати лет не допускаются.

Ну, теперешние дети и не такое видали… Молодой человек в плебейской одежде (белые джинсы, безрукавка) и молодая мадам (роскошное темное платье, водопад жемчуга на шее и бриллиантовые вспышки в ушах), похоже, собирались предаваться любовным утехам.

– У вас нет бинокля? — спросила соседка. Вот уж не думала, что шведская драматургия настолько мелка, что шведский половой акт следует рассматривать через увеличительное стекло.

– Похоже, он ее — прямо тут? — шепнула я соседке.

– О да! — восторженно выдохнула она. — Имеет. И причем в натуральную величину.

Сославшись на головную боль, я собралась на выход. Зина молча кивнул. Лицо его было слегка развернуто в сторону от сцены. Он пристально наблюдал — однако не вполне за половым актом; кажется, его явно интересовало что-то, происходящее в первых рядах слева от сцены.

Но там ничего не происходило. Первые ряды были настолько скованы, настолько бездыханны, что создавалось впечатление, будто созерцание коитуса повергло зрителей в глубочайший катарсисный шок.

Я в одиночестве побродила по холлу; одиночество продлилось недолго; народ потянулся на выход — наверное, актеры уже отыграли сцену оргазма, а больше в туземном театре, как известно, смотреть не на что.

Прошла мимо преклонных лет и интеллигентной наружности пара; они смотрели себе под ноги и явно боялись поднять взгляд — так ведет себя человек, застигнутый врасплох за неприличным занятием. Следом за ними процокала еще парочка. Он — высокий, прямой, жгучий брюнет, одет с иголочки; она — крашеная блондинка в черной мини-юбке, размеры которой и плотность сидения на чреслах заставляли предположить, что это не юбка вовсе, а обычные дамские трусики; у нее были чудовищно толстые ноги в черных чулках, в тает походке она ритмично двигала слишком длинными руками — наверное, ее папа или, в крайнем случае, дедушка был чистокровный питекантроп. Далее следовали уже знакомые мне господа в смокингах, доставленные в театр на "кадиллаке". Холеный, вельможного вида человек лет пятидесяти… Будь я мастером художественного слова, сказала бы так; "Его виски осыпаны серебряным инеем" — однако поскольку я не отношу себя к мастерам этого цеха, то придется выразиться по-простому, по рабоче-крестьянски: седой красивый мужик.

Этот седой красивый мужик аккуратно вел под локоток, как бы прогуливая, великолепно сложенного молодого человека. Процессию замыкал Зина; это был прежний Зина — совсем не тот, что сидел в темном зале, напряженный, натянутый, как струна.