– Серега, ты в своем уме? — грустно спросила я. — Ты полагаешь, что мой учитель накурился? Или… как это принято выражаться… наширялся?

Я повесила трубку и подумала, что хорошо бы принять ванну.

Разделась, долго стояла перед большим зеркалом, вделанным в дверцу шкафа, изучала обнаженную натуру… Живота нет — это очень хорошо. Грудь маленькая, уместится в ладошку — это кому как, на любителя; Панину, допустим, всегда нравилось, он не любит грудастых; интересно, каковы в этом отношении вкусы у Зины? А что — "лицо женщины" (так, кажется, мужики между собой называют ту часть тела, на которой люди сидят)? Нет, "лицо" маловыразительно: бледновато, худовато, не впечатляет; эх, мне бы да какое-нибудь кубинское лицо! Сочное, тугое, тропически- пышное — такое, чтоб у них кровь пенилась и глаза вылезали б из орбит; говорят, кубинцы своих девочек заставляют спать на животе, чтоб сохранялось и не мялось "лицо", — понимают кубинцы толк в этом деле.

От созерцания обнаженной натуры меня отвлек телефон.

Это был Зина.

Чем я занимаюсь? Да так, стою голая перед зеркалом и пробую оценить состояние собственных телес.

Последовала короткая пауза, потом я услышала приглушенные щелчки — ногтем по трубке постукивает, догадалась я.

– Тук-тук, войти можно?

А-а, ладно, заходи Зина, садись на диван, будь как дома: я бегло посвятила Зину в тайны зеркала, не утаив сообщение о маловыразительности "лица".

Зина сдавленно простонал на том конце провода.

– Я сейчас заеду!

– Мне одеваться или так стоять?

– Постой так, я быстро!

Черт с ним, будь что будет, сказала я девушке из зеркала; давай, охотник, бери добычу, тебе даже не понадобится двухстволка; вот она, белка, сбежала по стволу на землю, сидит в траве, завернувшись в собственный хвост, и сама просится в руку; что-то мне и в самом деле не по душе намеки толсторожих пареньков из коммерческих палаток.

Я еще немного повертелась перед зеркалом и в очередной раз пожалела, что не уродилась.

Да уж, не повезло девушке. Во-первых, ей стоило бы уродиться мальчиком; очень хорошо быть мальчиком и не иметь никаких проблем с гинекологией. И во-вторых, уж если не мальчиком, то, во всяком случае, еврейкой: волосы, конечно, были бы не рыжие, глаза не мутновато-серые, а темные, бархатные, и плюс к тому была бы талантливой, на скрипке бы играла, или б сделалась писательницей-сатириком, в КВНе бы участвовала… Хотя нет, ну их, скрипку и сатиру! Пошла бы в мединститут и выучилась бы на дантиста.

Зина страшно смутился, сконфуженно увел глаза в потолок.

– Я ж пошутил… — он тщательно, старательно откашлялся в кулачок, потом украдкой глянул на меня и улыбнулся: — С тобой не соскучишься!.. — обнял, поцеловал в висок. — Давай, одевайся. Мы едем в театр.

Как это мило — в театр. А что такое — театр? Кажется, это заведение, где пиво в буфете дают, больше я про театр ничего не помню; хотя нет: говорят, там, кроме пива, есть еще вешалка.

Я выбрала длинную черную юбку из жатой материи просторную белую кофточку и широкий пояс. Если эти наряды и были в моде, то лет десять назад, однако других у меня нет.

На улице лило как из ведра.

– Наша погода порабощена ходом жизни, — оценила я состояние климатических условий, когда мы, слегка вымокнув, уселись в машину. — Сегодня никакого дождя синоптики не обещали, и вон как льет — все как в жизни. С утра не знаешь, что случится днем. В обед боишься, что не доживешь до ужина. Ложась спать, я опасаюсь, что проснусь в какой-нибудь другой стране. Природа не выдерживает такого непостоянства и подчиняется.

– Точно, — Зина промокнул лицо платком, включил зажигание.