Всего один абзац.

Это был один из первых проектов фирмы.

Можно завтра дозвониться Ленке, попросить поднять документы — установить, кто стоял за этим проектом.

Впрочем, это уже ни к чему. Элементарная логика подтаскивала сюжет к знакомым мне именам; сюжет их мягко, плавно обтекал, втаскивал в себя, втаскивал — и в себе топил.

Я отволок Музыку и Костыля в комнату и выгрузил то, что от них осталось, на диван: оба представляли собой загипсованные в причудливой позе манекены; обычно люди в таком состоянии мягчеют, расплываются медузой, но мои кровные братья не вполне обычные люди, они деревянные.

У дивана я поставил пару бутылок пива.

Завтра они, бог даст, проснутся, почувствуют себя манекенами в витринной позе, и пиво смочит их деревянные суставы.

Но это уже без меня. Я буду спать на верхней полке, и железная дорога будет раскачивать и тащить мой сон за северо-запад и доставит его до пункта назначения, а проводница — "Прибываем! Прибываем! Белье сдавать! За чай платить!" — вытряхнет меня из сновидения на свежий воздух; в этом воздухе будет едва-едва слышаться запах моря, и еще будет накрывать этот город с головой мерный металлический гул: дан-н-н! — похоже, какой-то гигантский молот стучит в корабельный борт на судоремонтном заводе, и корабль ритмично стонет на выдохе — как будто ему вгоняют кулак под дых.

Этот проект… Он был не бартер и не лизинг, не клиринг и не трансферт… и не черт его знает что еще.

ФРАХТ — вот что это было.

5

Едва-едва, легким, прозрачным мазком запаха моря выписан этот город; он тает в автомобильных выхлопах, запахах камня, металла, солярки, и мерно гудит над крышами домов: дан-н-н, дан-н-н.

Мне приходилось тут бывать раньше — проездом, бегом-кувырком, но запах и голос я запомнил. И они пока живы.

Добрую половину дня я проболтался у проходной порта — и без толку.

"Капитан Горбунов" в рейсе…

Когда будет обратно? А черт его знает, спроси в пароходстве.

В пароходство я не пошел, двинулся в пивную. Если хочешь до чего-то дознаться, то следует направляться не в инстанции, а в пивную; здесь — в гомоне, раскачивающемся под низким потолком, в пивных запахах, в тугих аккордах упругой пивной струи — хранится, как в памяти компьютера, вся мало-мальски значительная информация о происходившем, происходящем в округе и даже о том, что пока не случилось, но обязательно случится.

Я смутно помнил эту пивнуху, зарывшуюся в землю, скатившуюся в подвальное, закругленное плавными сводами помещение в старой части города, но ничего прежнего на старом месте не нашел; ни привычного гула, ни оживления, ни букета из дюжины пенных пивных цветов на каждом столе. Пять человек, разбросанных по углам, ссутуливались над пятью кружками — сдавленные, согнутые подземной тишиной.

Цены, цены…

Я взял кружку и бутерброд с рыбкой — цены в самом деле тяжелы. Народ этих тяжестей снести не может: он перестал сюда ходить, чтобы галдеть, вспоминать, прорицать.

Причаливать к пустому столу не было смысла — я поискал глазами: кто из пятерых? Выбрал преклонного возраста человека в тяжелом черном бушлате. Почему его?

Сам не знаю. У него была заячья губа. Глупо брать в качестве ориентира заячью губу, но почему-то именно эта уродливая губа сигналила мне знаком надежды.

Это оказался ложный маяк. Заячьегубый был крайне необщителен. Что это у вас тут запустение такое!.. Да уж. Народу прежде набивалось — жизнь! Да уж. А теперь

вот цены… Уж это да!

Никакие больше слова под заячьей губой не квартировали.