"Капитан Горбунов"? Да уж.

– Что — да уж?

Была какая-то с ним история. Несколько лет назад. Он не помнит.

Он мочит рот в пиве и ничего не желает помнить. Присмотревшись, я понял, что уродство, полоснувшее рот, — не врожденное, а благоприобретенное: это был чудовищный шрам. Я прикинул мощность удара, способного вот так расколоть человеку рот, и мне стало не по себе.

– Ты вот что, парень… Ты у пана Марека повызнай. Он знает.

– Что за пан Марек?

– Пан Марек-то? Так он — пан Марек.

"Пан Марек — пан Марек" — очень содержательный тезис.

– Он про наши морские дела все знает, — пояснил собеседник; больше он ничего не говорил, погрузился в созерцание жиденькой пены, паутиной осевшей на стенках кружки.

Хорошо, хоть ориентир есть: тут недалеко, за угол, там арка, ходи под арку, в ней дверь, а за дверью в арке — пан Марек.

Я допил пиво и пошел туда, "за угол".

Человек живет в арке? Как это — в арке? А подъезд?

Тем не менее, все оказалось именно так, как говорил собеседник: низкая подворотня, заманивающая свет улицы во мрак внутреннего двора, чтобы там растоптать, сгноить, вмять в свалку, пенящуюся у глухой каменной стены. В арке — дверь. Заперто. Звонка нет.

Он откликнулся на стук, дверь заскрипела.

– Цо пан хцэт? Пан до Марека?

До Марека, до Марека, пан хцэт потолковать. Поразмувляты. Пшепрашем, довидзенья.

Похоже, это все, что мне памятно из польского.

— Прошу пана…

Мы взобрались по крутой лестнице. Пан Марек сильно хромал. Правая нога, огромная, бесформенная, была закована в ортопедический ботинок.

— Прошу пана…

Я шагнул в комнату; мне показалось, что я ввалился в какой-то кунсткамерный мир. Кто-то изъял из морского музея один из тесных уютных зальчиков и замуровал его в этом доме прямо над аркой. Много книг. Морские пейзажи. Осколки корабельной жизни: рында, компас, штурвал и масса еще каких-то предметов, название и назначение которых я не знал.

В левом углу высоким, подпирающим потолок стеллажом отгорожен закуток, приютивший стол, две лавки, железную койку, идеально застеленную солдатским одеялом, узкий вещевой шкафчик — наверное, именно так выглядит фрагмент обычного судового кубрика; хозяин гостеприимным жестом пригласил за стол.

Я присел, дернул лавку, понуждая ее придвинуться ближе к столу, — лавка не шелохнулась, как будто пустила глубокие корни в пол. Пан Марек усмехнулся — снисходительно, доброжелательно:

– Привинчено, пан…

– Привинчено?

– А если качка?

Я обратил внимание, что за нами наблюдает со стены круглое стекло в хромированной оправе — иллюминатор; пан Марек любовался впечатлением, произведенным обстановкой.

Он потянулся к чайнику, разлил по стаканам. Компот из сухофруктов, мутноватый, приторный. Где-то я слышал, что на судах пьют компот. Прежде пили ром, теперь компот. Интересно, как хозяин кубрика относится к давней традиции. Если он поставит на стол пузатый, почерневший от времени бочонок, я вряд ли удивлюсь.

Он сидел напротив, ласковость его прищура сообщала вашей беседе романтический аромат, хотя в глубине души я сомневался, что коротаю время с нормальным человеком.

В его внешности было что-то от хрупких чистеньких старушек с Маршалковской прежних времен; они день напролет сидят в тесных кукольных кондитерских, они носят старомодные шляпки, у них аккуратные птичьи ротики, они мелко, на птичий манер, прихлебывают кофе и поклевывают пирожное "наполеон". На третьем курсе у нас была практика в Польше, о тех днях осталось теплое воспоминание. Наверное, потому, что варшавяне — это особая нация; изысканность, рафинированная интеллигентность, тонкий вкус, умные лица— вообще тогдашняя Варшава была Городом Солнца, населенным гуманитариями.