– Исключено!.. Я же системщик. Привык мыслить четко, на уровне жесткой схемы, модели.

— И что?

– У меня такое впечатление… Все происходившее со мной — это, конечно, абсурд, бред чистой воды. И тем не менее, я чувствую, что этот парень выстраивал какую-то модель, понимаешь?

Вот уж не думал, что бред поддается обработке и укладывается в ту или иную схему.

– При определенных обстоятельствах вполне укладывается, — возразил Игорь. — Это называется паранойя.

Домой я несся по пустым влажным улицам так, будто этот город враг мне, кровный враг, и я хочу нанизать его — как кусок мяса на шампур — на острый визг пришпоренного "жигуленка". А потом пусть он, вялый, скользкий, сочащийся кровью, висит на шампуре между небом и землей и потихоньку тухнет, тухнет, протухает.

4

Музыка меня ожидал, но ожидал не в одиночестве — еще в коридоре я обратил внимание на вешалку. Под вешалкой валялся на полу короткий матросский бушлат.

– У нас гости? — строго спросил я, проходя на кухню.

Музыка с виноватым видом косил под кухонный стол.

– Да, видишь… Костыль зашел…

– Ничего! — я похлопал Музыку по плечу. — Втроем — оно веселей пойдет!

– Правда? — с надеждой поглядел на меня Музыка. — Так вот и я тоже подумал. Он мужик-то хороший…

Мы потихоньку пили, переживая эту ветреную ночь, желая ее пережить и догнать за тупым чоканьем стопариков утро. Костыль молол ерунду; я догадывался, что мельницу его фантазий не остановить, пока есть, что заправить в баки; он говорил и говорил — и все про свои былые морские странствия. Я послушно следовал в кильватере его трепа, плохо понимая, какие воды пенятся у форштевня, какие берега тонут в круглых горизонтах. Костыль рассказывал о плаваньях по Белому морю; потом перемахнул в Японское, где ловил кальмара; оттуда продрейфовал в совсем уж теплые воды, и там их судно долго стояло на приколе в каком-то африканском порту; была чудовищная жара, народ лежал пластом в кубриках раскаленных, как железная бочка в костре, — лежал и коптился.

Я был прилично подшофе, но остатки сознания все-таки шевелились; они отвечали на вмешательства извне крайне слабо, но все же отвечали, толчки окружающего мира были крохотны, размером с булавочный укол.

Он был — этот булавочный укол, был. Я плохо понимал, откуда, с какой стороны он нанесен, я, кажется, схватил Костыля за рукав рубашки и потянул на себя.

Он послушно клонился в мою сторону:

– Ты че! Ты че!

В голове моей был студень.

– Стоп — машина! Полный назад! Что вы там делали? Ну-ка, еще раз — что?

Он хмурился, собираясь с мыслями:

– А че? Ну, коптились…

Студень твердел; он делался упругим, эластичным, как резина; мозг разом — каждой клеткой серого вещества — выплюнул похмельный туман.

– Еще раз! Только внимательно. С самого начала. Как ты сказал? Коптились?

– Ну!.. Как ставриды в коптильне.

– Так, хорошо. Соберись, вспомни. Тараканы. Захаживали к вам?

– О-о-о! — Костыль закатил глаза, уведя зрачки так глубоко под веки, что они, наверное, опрокинулись внутрь головы. — Зв-в-ери! — и рубанул ребром ладони по запястью, отмеряя размеры зверей. — М-м-м-ест-ные. Африканские. Черные…

– Крысы?

Он сдублировал прежнее, гигантское, круглое "О-о-о" — только теперь оно было увесистей и в сечении на порядок больше.

– Зв-в-в-ери!

Я прикрыл глаза. Так было легче тасовать простроченные принтером листы из голубой папки.