– Последи за уткой, я скоро буду. Если от птицы останутся угли, то этот кран, — я мотнул головой в сторону шкафа, — придется перекрыть.

Музыка послушно перекочевал на кухню, уселся у плиты, уставился в закопченное окошко духовки.

3

Он жил на Юго-Западе, близко от метро, в одном из кооперативных домов, осваивавших здешние территории в числе пионеров Юго-Запада — тогда еще дикого. Теперь город уполз отсюда далеко-далеко — завоевывать новые прерии и каньоны.

В Игоре я не ошибался — он был из другого детского садика, не из того, где воспитывались Катерпиллер и его компания.

Однокомнатная квартира — не то чтобы запущенная, неряшливо обставленная, скорее наоборот: хозяин, судя по всему, не выносил грязного пола, пыли на книжных полках и грязной посуды в мойке. Тем не менее, примета беспорядка чувствовалась — в книге, забытой на подоконнике, в тюбике крема для бритья на журнальном столике, в сахарнице, приткнувшейся на книжном стеллаже, в массе других деталей… Во всем тут была примета того особого беспорядка, который рассеивает вокруг себя человек, склонный внезапно отключаться от внешнего мира, проваливаться в себя и забывать предметы быта в самом неожиданном месте — там, где его настигла очередная нескучная мысль.

На письменном столе рядом с компьютерным монитором валялся тяжелый разводной газовый ключ. Соседство чисто пролетарского инструмента с электроникой казалось символом единства физического и интеллектуального труда.

Я поискал глазами: нет ли тут композиции, отвечающей духу тезиса о смычке города и деревни.

Пожалуй, на смычку намекал сам хозяин: что-то в нем было от подсолнуха — сухощав, высок, крупная голова, соломенная шевелюра. Кажется, он в стадии созревания — голова слегка склонена к плечу.

Он рассеянно кивнул на мои объяснения о цели визита, прилег на диван, попробовал согнуть ногу.

– Болит?

Он кивнул. Сел, начал взбивать подушку. Под подушкой лежал посторонний предмет. Передний маркер от горнолыжного крепления "Саломон–747". Конструкция не новая, но безупречная, крайне надежная, вечная. Он перехватил мой взгляд.

– Да вот… Думал в Кировск в мае податься. А тут… — он пощупал коленку — сам видишь. Я всегда езжу в Кировск, только туда.

– Выгодное постоянство.

– Думаешь?

И думать нечего. На Кавказе сейчас запросто можно угодить под обстрел. И вообще Кавказ — дело тонкое; однажды в Терсколе, неподалеку от турбазы Министерства обороны, я набрел на вагон метро. Обычный голубой вагон стоял прямо в лесу, а внутри, в салоне, торговали пивом. Пиво после катания — это особый случай. Я выбрался из вагона только ближе к ночи. Задуматься над тем, как этот предмет оказался в ущелье, за многие сотни километров от ближайшего метрополитена, мне просто не пришло в голову.

Игорь улегся, укрылся пледом, его познабливало.

– Что с тобой случилось?

– Да так… В общем-то — ничего особенного.

Ничего особенного; он бегает по утрам: просыпается рано — жаворонок — часов в шесть идет в сквер размяться. Тогда было скверное, мутное утро; в такое утро кажется, что незачем предпринимать усилия для дальнейшей жизни: вся серость, накопленная природой, течет по улице, воздух киснет, и весь двор — сказочный городок на детской площадке, качели, скосившая плечо каруселька, машины у подъезда — подергиваются слизью… Пробежавшись немного, он разминался на детской площадке. Напоследок качал пресс: усевшись на лавочку, выгибался дутой — выдох, в исходном положении — вдох. На вдохе он получил в лицо мягкий пушистый удар спрея и отключился.