Музыка горько усмехнулся и мотнул головой: нет, монетный двор ему не нужен.

У конторы я развернулся и подал задом прямо ко входу. Такая парковка против всяких правил — машина перегородила пешеходную дорожку — но сейчас мне на правила было наплевать.

Не исключено, что ретироваться придется со скандалом, и лучше иметь машину под рукой, а не на паркинге за металлической оградой, в тылу особнячка.

В приемной было тесно: помимо Лены, тут присутствовало пятеро молодых людей, чья внешность и отменные физические кондиции не оставляли сомнений в их профессии и их способностях. Если им вздумается меня стереть, то они запросто сотрут — и даже не в порошок, а в прозрачную невесомую пыль.

Лена выразительно перекрестила приемную взглядом — как будто я сам не отдавал себе отчета в том, что за публика тут собралась.

– Ничего! — успокоил я ее. — Дело житейское, — и обратился к мощной компании, рассевшейся на стульях по бокам от дверей генерального директора. — У нас дружеский разговор. Мы с генеральным директором друзья детства.

Один из них лениво поднялся, быстро, профессионально обыскал меня и пожал плечами. Я прошел в кабинет.

Катерпиллер сидел на своем императорском месте во главе длинного стола; склонив голову к плечу, он ласково меня рассматривал — слишком ласково, приторно.

– Ну? — спросил он наконец. — Так попрыгаешь?

Я похлопал по карману куртки, медяшки звякнули.

– С этим порядок, — сказал я. — Сколько я у тебя тогда позаимствовал? Помнится, мне хватило на два эскимо. Значит, двадцать две копейки.

– Двадцать пять, — поправил Катерпиллер. — Двадцать пять.

Я внимательно отсчитал мелочь, встряхнул в кулаке, вернул в карман.

– Должок при мне. Только я не думал, что человек твоего уровня и положения может так жидко обосраться, — я кивнул на дверь. — Не бойся, бить я тебя не стану.

Он усмехнулся, прошел к рабочему столу, нажал клавишу селектора и приглушенно с ним о чем-то переговорил. Единственное, что мне удалось расслышать, была финальная команда: "Свободны!". Вернулся к столу, уселся на председательское место.

– Это ведь было неплохо разыграно? — спросил он. — А ты купился, балбес. Я всегда знал, что ты балбес.

Вот значит как: он на меня и не рассчитывал. Зачем тогда он меня нанял? Да так, из соображений милосердия, у меня был очень потрепанный вид и глаза голодные; в принципе, это была, конечно, глупость, маленький домашний театр, мистификация; он рассчитывал немного отвлечься от рутины, напрасно я принял эти игры всерьез.

– Это в самом деле очень удачный домашний театр, — сказал я и припомнил те коллизии, в которые попадал в последнее время; и припомнил, что два достаточно близких ему человека свихнулись, а третий пропал.

– Ты и не подозреваешь, насколько забавно было за тобой наблюдать… Ладно, брось это дело. Забудь. Можешь больше не объявляться. Машину поставь на стоянку. Деньги? Оставь себе, на бедность. Все. Занавес.

– Постой, еще два слова…

Во-первых, я сказал, что он сука порядочная, — это значит, во-первых; а во-вторых, пусть он мне ответит на один вопрос.

– Этот ваш Игорь… Это ведь не вполне ваш темперамент? Несколько иной, как теперь говорят, менталитет?

– О да!.. Вы бы друг друга поняли.

Он помолчал и добавил, что хочет дать мне один совет; если я не понимаю пока, что творится вокруг, то он может подсказать, по старой дружбе: всем НАМ (почему это НАМ? — переспросил я), ну, всем ВАМ, ВАМ, ВАМ! таким, как ты, расп…ям и пох…истам — крышка, конец, амба; теперь другая жизнь; в этой жизни максимум, на что мне приходится рассчитывать, это на должность мусорщика.