– Так это не так уж и плохо!

Он злился — это меня веселило.

Я представил себя мусорщиком — и сразу оттаял, меня согрело воспоминание; когда-то под нашим старым добрым небом дети устраивали экспедиции по помойкам, и, Господи, что же это было за увлекательное занятие, какие только открытия ни подстерегали нас на каждом шагу, какие только экзотические находки ни дожидались нас в грудах хлама… Ах, помойки — наши джунгли и наши амазонки, наши египетские пирамиды, тропические наши суматры — их было много у нас в Агаповом тупике. Это была наша Территория, а мы в ней были золотоискателями; перерабатывая груды трухи, мы добывали крупицы золота; штурмуя невысокие кирпичные бастионы, охранявшие железные помойные контейнеры, мы познавали людей, ссыпавших сюда вторсырье своей жизни; узнавали их характеры, привычки и приметы, проникали в их тайные помыслы и прикасались к заветным их желаниям; исследовали их вкусы — ах, эти старые, добрые, восхитительные помойки нашего детства!

– Ладно, занавес так занавес. Машину поставлю в конце недели. Деньги раздам нищим… И все-таки… А ну-ка, налей мне глоток. Чуть-чуть, на посошок.

Он пожал плечами, сходил в закуток для отдыха, принес коньяк, пару пузатых рюмок.

– Наверное, это был в самом деле хороший домашний театр, — я отхлебнул и опять, как в момент нашей первой встречи, отдал должное качеству напитка. — Впрочем, я — это так пустяки. Но твои-то… "Ньюс-бокс" твой, Виктория…

Сказать по правде, мне их в самом деле было немного жаль — они непрофессиональные актеры, однако сюжет отыграли по полной программе, по полной.

– Мог бы все-таки принять хоть какие-то меры…

– Меры! — усмехнулся он. — Меры… Какие у нас тут к черту могут быть меры! Единственная мера, которую теперь можно принять, это таскать под плащом "узи".

В этом друг моего детства, пожалуй, прав — такова примета сегодняшнего жанра, и ничего с этим невозможно поделать, ничего.

– А потом… Жизнь — суровая штука. Мысль банальная, но ее приходится повторять. Я вряд ли смог бы им помочь, — он вертел коньячный бокал в пальцах; я обратил внимание, что он не выпил.

– Ты чокнулся, но не пригубил… Дурная примета, поверь.

Он посмотрел на стенные часы.

– Дела. Это Вы можете себе позволить лакать среди бела дня. Я — не могу! — он поднялся, давая понять, что аудиенция закончена.

Я остался на своем месте, облокотившись на полированный стол для заседаний.

– Есть еще одно маленькое обстоятельство.

– Ну же! — торопил Катерпиллер, поглядывая на часы. — У тебя еще полминуты.

– Этот наш персонаж… — я совершенно не обращал внимания на его понукания. — Тот, кого я с твоей подачи — сочинял. И почти сочинил, кстати!.. Так вот он — он ведь не из нашего с тобой домашнего театра. Это тебе в голову не приходило? Он реален. Он вышибает твоих сотрудников из патронташа — одного за другим, одного за другим. Он реален. И когда-нибудь он придет к тебе.

Катерпиллер сочно захохотал.

– Пускай!.. — Он отсмеялся, глаза его сделались злыми. — Я его сотру в порошок. Раздавлю. Если где-нибудь встретишь этого придурка, ты уж ему объясни популярно… А потом пусть суется ко мне на здоровье — если жизнь не дорога.

Я поднялся, направился к выходу. Взялся за медную дверную ручку, но меня догнал его голос:

– Эй! Ты кое-что забыл!

Я вздохнул, сунул руки в карманы, обернулся, прислонился спиной к двери.

Катерпиллер подошел почти вплотную.

– А ну-ка… Попрыгай!

Будь у меня время и желание, я бы объяснил ему, что с ролью он справляется плохо; эту реплику нельзя выкрикивать тоном уездного трагика и нельзя сопровождать ее театральной жестикуляцией — выглядит опереточно.