Он подскакивает, и в карманах его звенит мелочь. Ты протягиваешь руку — и он пересыпает из своей ладони в твою аппетитно шуршащую медь.

Помнит, все помнит… Наверно, и то помнит, как после визита его папаши отец жестоко избил меня в ванной, и я три дня не показывался во дворе.

– Ладно, — сказал я. — Должок за мной. Но не по телефону… Жди, сейчас приеду.

Я бросил трубку, постучался к Музыке, ответа не получил, толкнул дверь. Он лежал на диване, не мигая, глядел в потолок, аккуратно, по-покойницки, сложив руки на груди, — для полноты впечатления оставалось вставить в пальцы свечку,

– Слушай, Андрюша, мне нужно немного денег…

Музыка очнулся, прокашлялся. Он воскресал медленно и постепенно — вернее сказать, прорастал из воска покойницкой позы: сначала проросли глаза, следом за ними руки, наконец, он расшевелил себя и сел. Полез в карман, протянул мне комок мелких ассигнаций:

– Вот, — сказал он. — Надавали. Там, на рынке… — смутился, поправился: — Заработал, то есть.

Он протягивал мне эти маленькие по теперешним временам деньги совсем как Андрюша — когда-то давно, когда все мы жили под нашим старым добрым небом.

* * *

А умолк Андрюша незаметно — "даже в нашем добром небе были все удивлены…" Его, конечно, вышибли из оркестра народных инструментов; он устроился во дворец пионеров учить детей музыке, но и оттуда его тоже вышибли. Так что сделался Андрюша свободным гражданином Агапова тупика, и блеск его жилища все тускнел и тускнел, как самоварная медь в чулане. Первым улетел персидский ковер-самолет; за ним на цыпочках смылся хрусталь; тонконогий китайский журавль махнул крылом и тоже улетел, а потом ушло и все остальное, кроме паркета, старого дивана, тумбочки да трех гвоздей в двери, заменивших вешалку.

И ты запомнишь теплый июльский вечер. В этот вечер у нас в Агаповом тупике объявилось странное существо — пожилой мужчина с пышной актерской шевелюрой и с галстуком-бабочкой. Он подсел к доминошникам, смирно дождался конца кона.

– Я, знаете ли, ищу тут одного человека, — вежливо объяснял он. — Тут, видите ли, причуда такая… Хобби, коллекционный зуд. Я собираю старые афиши…

– Афиши? — переспросишь ты.

– Да-да, афиши, молодой человек. Вы не знаете, — говорил он, оглядывая твой дом, — где тут проживает…

– Нет! — отрежешь ты.

Но он все равно найдет, и на следующий день ты, заглянув в комнату Андрюши, увидишь пустые, темные квадраты на стенах: обои ведь со временем выгорают.

* * *

Я покачал головой: нет, он меня не понял, бумажные деньги мне не нужны.

– Мелочь, мелочь…

Можно, конечно, наменять пятнашек у метро, неподалеку от телефонных автоматов. Точнее сказать, не наменять, а купить: у телефонов всегда можно разыскать старика, продающего пятнашки. Но времени у меня на экс-ченч не было.

Музыка поднялся, добрел до трех гвоздей, вколоченных в дверь и заменявших ему вешалку, утопил руку в глубоком кармане старого пальто.

Старики хранят почему-то эти медные россыпи прошлого времени — копеечки, трешки, пятачки — берегут… А зачем — и сами не знают.

– Когда наши эскадроны, — торжественно пообещал я, — под колокольный звон, под сенью российского флага войдут в первопрестольную, я подарю тебе целый монетный двор.

Музыка горько усмехнулся и мотнул головой: нет, монетный двор ему не нужен.

У конторы я развернулся и подал задом прямо ко входу. Такая парковка против всяких правил — машина перегородила пешеходную дорожку — но сейчас мне на правила было наплевать.