Джеральд в отчаянии спрятал лицо в ладонях. Странно, но несмотря на свои собственные слова мне понравилась откровенность Джейн, хотя не ко мне ей надо было бы обращаться с вопросами. Глядя в окно, я сказала:

– Мы с мистером Кентом были соседями и не более того. Надеюсь, что вы в самом деле не хотели меня обидеть, и давайте больше об этом не говорить.

Через пару минут она покаянно попросила:

– Ханна, простите меня.

– Спасибо, мисс Джейн. Знаете, мне в голову пришла хорошая мысль. Давайте как-нибудь пойдем в Национальную галерею, посмотрим на картины и попытаемся понять, чем отличаются друг от друга разные школы. Может быть, я попрошу мистера Кента пойти с нами и рассказать...

Джеральд с облегчением вздохнул, Джейн очень обрадовалась, а кэб, словно ничего не случилось, продолжал громыхать железными колесами по булыжной мостовой.

* * *

День, который был назначен для прогулки по реке, тот день, когда Себастьян Райдер впервые приподнял завесу над причинами, побудившими его привезти меня в Англию, был на редкость сухим и теплым. Мы все собрались на корабле, который он нанял на весь день, на одном из тех пассажирских кораблей, что курсируют обыкновенно между Гринвичем и Хэмптон-корт.

На палубе перед салоном поставили кресла и натянули тент для защиты от солнца. Здесь мы ждали гостей, которые приезжали в экипаже и спускались по ступеням с Вестминстерского моста. Уилларды и Эндрю Дойл приехали первыми. Я держалась в сторонке, пока они обменивались приветствиями с Себастьяном Райдером и Джеральдом, тем не менее они вели себя со мной так, словно я была членом семьи.

Через минут пять подъехал еще один элегантный экипаж, из которого вышли три человека и не спеша направились вниз по ступеням и потом вверх на палубу, где их встретил Себастьян Райдер и познакомил с остальными. Мистер Хью Ритчи был представительным мужчиной средних лет, очень живой и довольно самоуверенный. Его жена Анна Ритчи выглядела на несколько лет моложе супруга, и у нее были очень красивые глаза. Держалась она, как мне показалось поначалу, несколько высокомерно, но потом я поняла, что это только маска, за которой она скрывала свою нервозность и которая мгновенно слетела с нее, стоило американцам заговорить с ней с присущим им дружелюбием. Ее отцу, сэру Джону Теннанту, было сильно за шестьдесят, и он ничем не напоминал свою дочь. У этого крупного, сутуловатого господина с тяжелыми чертами лица, редкими волосами с проседью и такими тяжелыми веками, что глаза казались полузакрытыми, из-за короткой шеи голова словно вырастала прямо из плеч, и он был очень похож на черепаху.

Когда все перезнакомились между собой, Себастьян Райдер повернулся ко мне и сказал:

– А это Ханна Маклиод. Она учит моих детей французскому языку.

Я присела перед миссис Ритчи:

– Доброе утро, мадам. Она наклонила голову:

– Доброе утро.

Она уже отвела от меня взгляд, как вдруг повернулась ко мне и стала пристально всматриваться в мое лицо, словно припоминая, где она могла меня видеть.

– Маклиод? Вы не француженка?

– Нет, мадам, я родилась в Лондоне, но моя мама была француженкой, и я тоже несколько лет жила во Франции.

– Понятно. – Она все не сводила с меня глаз, и я заметила в них затаенную печаль.

Ее муж кивнул мне и, бросив на ходу: «Доброе утро», – быстро направился к мистеру Уилларду.

Сэр Джон Теннант не спускал с меня тяжелого взгляда из-под полуопущенных век, положив обе руки на серебряный набалдашник трости. В его водянистых глазах ничего нельзя было прочитать, кроме появившегося в них непонятного беспокойства. Я знала, что Себастьян Райдер стоит в двух шагах от меня.