— Проходи.

Крон сделал приглашающий жест в сторону редколистных, чахлых за недостатком света дендроний, меж узловатыми стволами которых лежали ковровые тюфяки. Отодвинув ветви, Плуст прошел к тюфякам, возлег на самый толстый и достал из-за пазухи свернутую в тоненькую трубку бумагу.

— «Сенатский вестник»? — спросил Крон, вытирая голову краем простыни.

Плуст оскалился. Ему доставляло удовольствие первым сообщать свежие новости и сплетни.

— Он самый. Зашел утром к Гирону и взял первый оттиск.

— Так они еще не закончили?

— Заканчивают… — Плуст неожиданно хохотнул. — Старичок, который у Гирона сегодня заправляет, твой?

Крон кивнул.

— Вот бастурнак! Он и меня чуть не заставил работать!

Сенатор закончил вытирать голову и сел на тюфяк напротив Плуста. Ладонью он сильно хлопнул по низенькому столику, стоявшему в стороне. Вбежала рабыня, быстро вдвинула столик между господами, поставила кубки и два кувшина с неразбавленным вином и водой.

— Картретское? — Крон взял в руки кувшин.

— Да, господин.

— Тебе как, разбавлять?

— Я сам.

Крон налил в кубок картрета, отхлебнул и поморщился. Скверный обычай в Пате — пить натощак.

Чтобы не разочаровывать ожидания Плуста, он спросил:

— Ну и как тебе «Сенатский вестник»?

Плуст снова оскалился, обнажая зубы.

— Я всегда говорил, что у тебя обворожительная улыбка. — Крон вальяжно раскинулся на тюфяке. — Это ты по поводу Лекотия Брана?

Будто не понимая, на что намекает Плуст, он поднял бровь.

— Вообще-то, нет, — проговорил Плуст, наливая себе второй кубок. — Хотя любой посадник на месте Брана не будет лучше. Да и какое нам дело до грызни за власть в Асилоне? Лишь бы они оставались верны

Пату.

— Мы ежегодно недополучаем из Асилона треть налога, — недовольно заметил сенатор.

— Ну и что? — пожал плечами Плуст. — Асилон — страна большая, и усиль мы там царскую власть — кто знает, будем ли мы получать налог вообще.

Крон бросил на него быстрый взгляд.

«Здесь ты прав, — подумал он. — Но не ради налога и интересов Пата писалась эта статья. В Асилоне сейчас каждый пятый умирает голодной смертью, каждый третий идет на мечи, чтобы посадить на трон очередного царя за обещанный кусок хлеба, детская смертность в стране выросла почти на порядок, ширится эпидемия черной хвори… И уж, конечно, эти каждый пятый и каждый третий не из высших слоев общества. Но какое вам дело до них, если вы народ презрительно называете толпой? У вас-то и слова такого в словаре нет…»

— Но не об Асилоне я хотел говорить, — продолжал разглагольствовать Плуст. — По-моему, Гелюций, ты положил руку в пасть сулу. У посадника Люта Конты много влиятельных покровителей в Сенате. Не стоило дуть на угли до окончания подавления смуты в Паралузии.

— Мне лучше знать, стоило или нет! — высокомерно отрезал сенатор. — Какое мне дело до того, что он родственник Кикены? Тем хуже для них обоих! Этот бездарный посадник превысил свои полномочия, присвоив жалованье древорубов и превратив их из вольноотпущенников в рабов. Теперь, благодаря его тупости и жадности, на наших северных границах возник инцидент, грозящий безопасности Пата.

— Преувеличиваешь, Гелюций. Тебе снятся плохие сны? Из Цинтийских болот древорубам не выбраться.