— Лева, возьми с собой фотографии всех лиц, попавших в поле нашего зрения.

— Обязательно.

— Как выполняется мое распоряжение относительно Павлюк и Беловой?

— Оперативно, товарищ майор. Что там у вас?

— Возвращаюсь вечерним рейсом, надеюсь прибыть не с пустыми руками. Лева, я тебя попрошу перед отъездом послать повестку Кормилину. Самое время побеседовать с уважаемым Иваном Трофимовичем в официальной обстановке.

— Будет сделано.

— Да, кстати, а что показали остальные участники ночной игры?

— Тимошкин опросил Коржова. Тот подтвердил, что из квартиры никто не отлучался.

— А четвертый?

— Гонтовой явиться не соизволил. Со слов жены, уехал на праздники к родственникам.

— Ну, ни пуха, лейтенант! Спасибо за информацию.

— К черту!..

Пора собирать вещи. Наконец-то начала появляться твердая почва под ногами. Куда мог бежать организатор хищений? Весьма вероятно, что к нам, в Верхнеозерск. Ведь нужно предупредить сообщников, застраховаться на случай внезапной проверки на фабрике у Кормилина и обрубить связующие звенья. Петр Моисеев, видимо, был таким звеном. Но кто непосредственный убийца? Мог ли Тюкульмин иметь отношение к делу? Теоретически — да! Знакомый таксист, необъяснимый отъезд на следующий день после убийства, загадочная гибель в Южноморске…

Вежливый стук в дверь и на пороге предстает Клим Борисович собственной персоной. Приветливо улыбаясь, он вытряхивает намокшую шляпу, поправляет галстук и заводит разговор о моем самочувствии. Далась всем эта тема! Должно быть, вид у меня действительно неважный.

— Если прихватит радикулит, — Карташевский энергично жестикулирует, — пиши пропало.

— Да пока обходит стороной. Так что у нас новенького?

— Пять взяток на мизере! — Клим сокрушенно разводит руками, лезет во внутренний карман куртки и возвращает мне фотографию Тюкульмина. — Я уж и так и эдак, столько порогов обил, собрал, извиняюсь, целый консилиум. Люди солидные, в авторитете. Общее мнение — работа не местных. Да и какой понт? Под расстрельное дело никто не подпишется даже за куш в пару пальцев толщиной, а тут, как я понимаю, такими деньгами не пахло. Иначе где-нибудь шорох прошел бы. Нет-нет, искать надо не здесь, по другому адресу.

— Ладно, — сухо говорю я, — и на том спасибо. По другому, так по другому. В этом я, собственно, и не сомневался. К кофе слабость питаете?

Клим Борисович внимательно изучает надпись на этикетке и глубоко вздыхает.

— За всю свою безрадостную жизнь кочевника-миссионера я иногда позволял себе иметь слабость к прекрасной половине человечества, ипподрому и марочным винам. Уверяю вас, три слабости для одного мужчины со скромным достатком — разорительная роскошь. Но кто, хотел бы я знать, откажется от чашки кофе, когда угощает сам…

— Начальник уголовного розыска, — подсказываю я.

Огни на взлетно-посадочной полосе светятся своим особым, неповторимым сиянием, сужаясь в отдалении и как бы образуя вытянутый к вершине треугольник. Из холодно-серебристой прослойки облачного пирога, обрамленного яркой россыпью созвездий, выныривает увеличивающаяся на глазах мигающая красная точка. Красота в человеческом восприятии отражает целесообразность, функциональность той или иной вещи. Где же я это читал?

— У вас «ИЛ-68», — говорит Тихоньков, поглядывая на часы. — Сейчас объявят посадку.

— Марина, не забывайте о моем предложении.

Прикрываясь спешкой, как щитом, я вкладываю в прощальные слова намного больше смысла, чем положено по лингвистическим понятиям.