– Ладно. Будем разбираться. Картина понятная: что-то тут не то.

Не то. Правда. Я ведь летела, Паш. Несколько секунд, а показалось, что долго-долго. Действительно – будто обезьянка-шимпанзе, у которой перерезали трос и которую больше не держит космическая невесомость. Небо удалялось, удалялось, а я столько всего успела передумать, перевспоминать. Школу, и первые книжки, и тебя, и Женю, и девочку эту с игрой, и Динку, и снова – тебя. Мне будет без тебя очень грустно, знаешь? Я же никого – как тебя. Я же никогда – как тебя. И это не было каким-то внезапным озарением, не было ничем таким особенным, в смысле – это сразу. Не потому, что ты печатал мои книги, не потому, что ты даже их читал, не потому, что я курила, курила, курила, а ты терпел, и говорила, говорила, говорила о персонажах, а ты не отправил меня в сумасшедший дом. Просто так.

Я слышу тебя все хуже и хуже. И вижу тоже. И уже начинаю без тебя скучать. Но тебе пора, Паш. Ты им мешаешь – этим людям в форме и без; ты мешаешь консьержке, которая может ткнуть в тебя пальцем и сказать, что ты «вечно тут ошивался»; ты мешаешь моим соседям и жителям окрестных домов ужасаться, видеть меня – разбившуюся космическую обезьянку, одну из миллионов бесконечных обезьян.

Уходишь, дав следователю контакты. Правильно. Уходи. Паш, а там наверху печенье, свежее, помнишь? И книга, книга на флешке! Ладно, неважно…

Ты только без глупостей, ладно, Паш? Не надо. Искать кого-то на темных улицах; гнобить полицию, когда я стану «глухарем»; не надо длинных траурных постов в инстаграме, а главное… главное, не надо ничего делать. Пожалуйста, не надо ничего делать с собой, слышишь?

И пистолет. Нет, не бери мой пистолет, ни в коем случае не бери мой пистолет. Я ведь помню, ты знаешь, где он лежит, так вот, не бери. Это очень тяжело – жить, когда он есть, просто вот есть пистолет. Смерть – твоя или чужая – живет в твоем доме, и ты сам, одним щелчком, можешь, как собаку, ее подозвать. Это проще, быстрее, чем веревка, таблетки, лезвия, – не дает времени остановиться, подумать. И это страшно. Не надо, Паш. Ты… оставь себе жизнь. Оставь, пусть будет в книгах, в улицах, в памяти. В твоих племяшках. В твоих редакторах. В Женьке, Даньке, Риночке и прочих. Она везде. Везде, Паш. Вот я падала… а на проводах голуби целовались. Это тоже жизнь.

Совсем ничего почти не вижу. Может, надо бы очки? Где мои очки?

– Павел!

Не чувствую дыма, только вижу: следователь курит. А вот бы тоже в последний раз.

– Дело обязательно будет возбуждено.

Он не врет. Будет искать. Ты уходишь, а он стоит, и вглядывается в меня, и у него правда необыкновенные глаза. Димой его зовут, да? Дмитрий. Хорошее, красивое имя. А вот к нему кто-то подходит. Лешка. Алексей, совсем как цесаревич, даже похож чем-то! И еще усталый небритый мужчина. Он, кажется, оперативник, по имени Сергей, и вот его я почему-то раздражаю. Ну и ладно. Слова – гул, просто гул. Лица сливаются, а небо падает.

Кто-то еще подходит.

– Да. Забирайте труп.

Труп. Труп – это я.

Меня, кажется, так не называли даже в шутку, даже когда я была такая пьяная после корпоративов, что двигаться не могла. Ну что ж. Труп, значит, труп.

– Я… помогу. Сейчас.

Он – Дмитрий – поднимает меня на руки, вынув из красного скафандра, оставшегося на асфальте. Поднимает, чтобы положить на хлипкие брезентовые носилки, и пачкается в моей крови, и все равно опускает не как вещь. И он смотрит на меня, внимательно смотрит, долго, куда-то за ссадины и переломы, и я тоже вдруг вижу, даже через пелену хорошо вижу его близко-близко склоненное лицо.